Игла

В несессере, где золото, эмаль,
где спицы, крючки, перламутр, гранат,
лежала та, что шила мне печаль, —
игла. Тонка, как жало. Как закат.

Она была не вещью — остриём,
пережившим и руку, и века.
Держал её поэт — как перо,
гравёр — как резец, иерей — как жезл.

Игла вошла в шёлк — и хлынул свет
в немое устье, в глубину, в рассвет.

Я приняла её — с поклоном, молча.
Кто-то рядом положил ладонь.
Слово пало коротко:
«Она прошла сквозь шёлк». И — лёгкий стежок.

На пальце — кровь. Я шью, вдеваю нить.
И швов не счесть, но каждый — обет.

Шов тонок — он почти неразличим,
но по нему, как по черте, открыто:
здесь было разрезано. Здесь — сшито.
Здесь чья-то жизнь прошла. И я — за ним.

Я не портниха. Я — наследница шва.
В моих руках — чужое остриё,
чужой стежок, чужие кружева,
чужая жизнь. И чья-то радость — в ней.
Но шов — мой. И нить — моя.

Нить тоньше нас — и всё же шов идёт.
А мы пройдём — сквозь шёлк, сквозь лён, сквозь век,
склоняя голову набок, чтоб вдеть
себя в иглу — и в глубину.

Игла одна. Она прошла сквозь всех:
сквозь шёлк Милана, ризы Киева,
сквозь штопку рукава в Париже,
сквозь бабушкин рушник,
сквозь мать, сквозь ночь, сквозь эти руки.
В её ушке — свет.