Баллада о лже

 
Я, может быть, жил, но скорее - не жил,
для жизни другой нежно чувства  храня -
и был снисходителен к собственной лжи,
и грустно болел от чужого вранья.
 
Ты думаешь, правду когда-то найдёшь,
кружа сизарём по знакомым местам.
Распутаешь, вычистишь, выбросишь ложь,
окажется -  правды и  не было там.

Сожжёшь униформу, пиджак и халат,
оставишь  добро и уйдёшь в монастырь -
у этой войны предрешён результат,
земля без вранья превратится в пустырь.

Всегда было так: неприветлив и пуст
встречает тебя растаможенный день,
но первое слово, сходящее с уст,
рисует вокруг добродушных людей.

Рискни осознать, что ни варварских орд,
ни доблестных рыцарей в тесной броне,
ни гордых вождей и ни царственных морд,
ни пыльных знамён на безмолвной  Луне
по здравому разуму быть не могло -
тогда и начнёшь этим днём дорожить,
где ложь внесена людям честным  назло -
и тем украшает безцветную жизнь.

Научная ложь безупречно проста -
что можешь ты ей предоставить в ответ,
когда за неё вопиёт береста,
которой без малого тысяча лет?

Божественный мир безутешно  уныл,
когда его хочешь истолковать.
На двадцать веков многодетных могил
одна-одинёшенька Родина-мать.
 
Сияние звёзд заужает зрачки,
и видится то, что всегда на слуху.
Усердно во тьме превращают жучки
древесную плоть в золотую труху.

Чудно, если верят в одно, например,
холёный патриций и страждущий раб.
А где-то в какой-то республике негр
не верит в того, в кого верит араб.

А скольких людей развратит нувориш
и скольких растлит в услуженье набоб,
пока ты мечте воскуряешь гашиш
в чесоточной мгле соляных катакомб?

Народу нужны безпокойства и пря -
не дать здравомыслию вырасти вдруг
на твёрдом пути сумасбродства царя
во благо родни, прохиндеев и слуг.

А где-то сидит та огромная тварь,
сокрывшая свой династический герб -
то правит мохнатой клешнёю словарь,
то меньшую тварь поднимает наверх.

Пол жизни своей не слыхать новостей
об истинных людях Земли и труда.
Жестокая ложь безобразит детей
на заднем дворе родового гнезда.
 
Колебля руладой вельможный гамак
безжалостно врут и сказитель, и  скальд.
Я снова ступню заправляю в башмак,
в котором дымит раскалённый асфальт.

Божественный мир не уснул, не погиб,
присыпанный пеплом еретиков,
Божественный мир - тот, единственный, гриб,
пропущенный шумной толпой грибников.