Сергей Поганкин. глава 44. Швея

   
Сергей Поганкин хотел, чтобы его жена была самая нарядная.

Крестный ход ждали всей семьёй. Тот самый, печорский, что приходил в Псков на третьей неделе Великого поста. Весь город шёл. Все — нарядные. Все — праздничные. А он хотел, чтобы его жена была лучше всех. Красивее. Наряднее.

Он сказал ей за месяц. Тихо. Просто.

— Пошли к мастерице. Одежду закажем. К крестному ходу.

Феврония посмотрела на него. Удивилась.

— Зачем? У меня есть. Хорошая. Нарядная.

— Есть, — кивнул он. Просто. — Но будет лучше. Для тебя.  Для меня.

Она замерла. Смотрела на него. С любовью, которую так щедро дарило её лицо, оно отражало всю её радость.

— Пойдём, — сказала она. Просто.

Мастерицу звали Аксинья. Жила на Запсковье. В тесном переулке. В маленьком доме. С окнами на улицу. С дверью низкой. С порогом высоким.

Она не была портнихой в нашем смысле. Не имела мастерской. Не держала учениц. Не шила на заказ для всех.

Она шила для избранных. Для тех, кого знала. Для тех, кого уважала. Для тех, кто ценил её труд. Как Сергей. Как Феврония.

Сергей знал её давно. Много лет. Она шила ему кафтаны. Шила шубы. Шила всё, что надо было для дела. Для жизни.

В доме пахло — тканью. Краской. Воском. Утюгом — тяжёлым, чугунным, раскалённым на углях.

Аксинья сидела у окна. С иглой. С напёрстком. С тканью в руках. Сухая. Немолодая. С глазами — зоркими, внимательными, живыми.

— Сергей Иванович, — сказала она. Коротко. Без поклона. Знала его. Давно.

— Аксинья, — ответил он. Тоже коротко. — Жене надо. К крестному ходу. Самое лучшее. Нарядное. Красивое.

Аксинья посмотрела на Февронию. Долго. Внимательно.

— Хороша, — сказала она тихо. Просто. — Ладная. Сошью.

Феврония опустила глаза. Смутилась. Не привыкла.

А Сергей — усмехнулся. Чуть-чуть. Уголками губ.

Аксинья разложила ткань. На столе. Большом. Дубовом.

— Вот — камка, — сказала она. Медленно. Торжественно. — Шёлк. Узор. Красный. С золотом. Для праздника. Для красоты. Для тебя.

Феврония взяла ткань. Погладила. Мягкая. Тёплая. Живая.

— Вот — тафта, — продолжала Аксинья. — Лёгкая. Блестящая. Синяя. Как небо. Как вода в Великой. Для лета. Для света.

— А вот — сукно аглицкое. Плотное. Тёмное. Дорогое. Для тепла. Для зимы.

Феврония смотрела. Молча. Не могла выбрать. Не умела. Не знала.

Сергей сказал:

— Камку. И тафту. И сукно. Всё возьмём. Сшей лучшее. Нарядное. Красивое.

Аксинья кивнула. Молча. Поняла.

Потом она сняла мерки. Долго. Тщательно.

Рост. Обхват. Длина до пят. Длина рукавов. Ширина плеч.

Она не пользовалась сантиметром — его не было. Мерила пядями. Локтями. Вершками. Своими пальцами. Своим глазом. Своим опытом.

— Стан — пять пядей с четвертью, — бормотала она про себя. — Плечи — две пяди. Рукава — три локтя. Хороша. Ладная. Сошью.

Феврония стояла тихо. Не дышала. Не шевелилась.

Сергей смотрел на неё. Долго. Молча. Любовался. Тихо. Глубоко.


Шитьё было долгим. Трудным. Терпеливым.

Аксинья кроила сама. Ножницами — железными, большими, тяжёлыми. На столе. На доске.

Потом — метала. Нитками — льняными, крепкими. Стежок за стежком. Ряд за рядом. Ровно. Точно. Красиво.

Потом — шила. Иглой — маленькой, тонкой, стальной. Шёлком. Золотом. Серебром.

Потом — гладила. Утюгом — чугунным, раскалённым. На углях. Долго. Тщательно.

Потом — украшала. Вышивкой. По краю. По вороту. По рукавам. Красным. Зелёным. Золотым.

Феврония приходила к ней несколько раз. Смотрела. Слушала. Училась.

— Так надо, — говорила Аксинья. Тихо. Просто. — Стежок к стежку. Ряд к ряду. Ровно. Без спешки. Без суеты. С душой.

Феврония кивала. Молча. Запоминала.

А Сергей — приходил реже. Занят. Дела. Торг. Всё.

Но когда приходил — смотрел. Долго. Молча. На жену. На ткань. На шитьё. На всё.

Через месяц — было готово.

Сарафан — из камки. Красный. С золотом. С вышивкой. По краю. По лямкам. По всему. Красивый. Нарядный.

Рубаха — из тафты. Синяя. С длинными рукавами. С золотной нитью. Лёгкая. Блестящая. Как небо. Как вода.

Душегрея — из сукна. Тёмная. С мехом. С золотными пуговицами. Тёплая. Красивая.

Платок — из тонкого льна. Белый. С вышивкой. По краю. Красным. Зелёным.

Пояс — тканый. С кистями. С золотной нитью.

Аксинья разложила всё на столе. Долго смотрела. Потом сказала:

— Носи. Долго. Счастливо. Красиво.

Феврония замерла. Смотрела на всё это. На красоту. На труд. На любовь.

А потом — заплакала. Тихо. Счастливо. По-бабьи.

Сергей подошёл. Взял её за руку. Сжал. Тихо. Крепко.

— Хороша, — сказал он. Просто. Тихо.

Она кивнула. Молча. Слёзы — в глазах. Радость — в сердце.

Крестный ход

А потом — крестный ход.

Весна. Солнце. Небо ясное. Псков — как на ладони. Народ — всюду. Все — нарядные. Все — праздничные.

Феврония шла рядом с Сергеем. В новом сарафане. В красной камке. С золотом. С вышивкой. Красивая. Нарядная.

Люди оборачивались. Смотрели. Ахали. Завидовали. Тихо. По-доброму.

— Поганкина! Какая красивая!

— Нарядная!

— Богатая!

Феврония не слышала. Шла. Рядом с мужем. С детьми.

А Сергей — шёл рядом. Молча. Но в груди — тепло. Тихое. Глубокое. Как огонь в печи.

Он смотрел на неё. Долго. Молча. Любовался. Тихо. Глубоко.

А крестный ход — шёл. Иконы — несли. Люди — молились. Псков — жил. Жизнь — продолжалась.



Историческая справка: В XVII веке одежду в купеческих семьях шили мастерицы-портнихи (швеи), работавшие на дому. Они кроили и шили вручную, без сантиметров — мерки снимали пядями, локтями, вершками. Ткани покупали на Торгу (камка, тафта, сукно, холст). Праздничная одежда украшалась вышивкой золотной и серебряной нитью. Крестный ход с Печорскими иконами на третьей неделе Великого поста был главным городским событием, в котором участвовал весь Псков. Сергей Поганкин, как богатый купец, заказывал для жены лучшие наряды, чтобы она была «самая нарядная» на крестном ходе.