Наследие

другим достались межевые столбы,
наделы хвойников под бечеву,
круглые суммы, стынущие на счетах.

мне
отписали трещину в хрусталике,
смещение оси,
повадку сдирать с секунды кожу
и волочить время за хвост,
вакцину из вина, от которого киснут жилы,
девичий крест, вбитый глубоко в грудину,
и эту дрянную страсть к цифрам.

два языка грызут друг другу глотки у меня под нёбом:
грузинский, тяжелый от комьев и виноградного жмыха,
и русский, идущий в кованых сапогах по деснам.
сцепляются насмерть, без толмача,
каждое слово — крошка битого стекла в пролежне.

первые, умели делить на дроби:
рубили кисти рук на заставах,
кутались в бараньи тулупы, засаленные до блеска,
плевали огнем в муку,
вымешивали кости в холщовых мешках —
челюсти сжаты,
сталь гнут, и ни один палец не дрогнет.

и меня выбросили,
меня тоже точили под бойню,
под чистую геометрическую резню,
хотели сделать обухом из военного лома,
зверем для плахи.

сплав не взялся.

и вот я:
тело, скользящее по коридорам без звука.
я считаю слепые зоны.
смотрю на тебя и не вижу ни кожи твоей, ни тени,
вижу точечный сустав,
градус, под которым свет давит тебе на грудь,
чтобы согнуть вдвое.

и всё равно я всё глотаю,
вмещаю скамьи, кликушество,
транс, вопли,
хрип и бред.

на меня навалилось бешенство:
любить любую вещь, которой коснусь,
и коверкать свежий язык в дыре между двумя враждующими кровями.

я ищу инструмент без рукояти,
вывернутую наизнанку форму,
число, обнуляющее прошлые вины,
что-то без головы и хвоста,
вещь столь темную,
что мои родные —
с ножом или с мерной линейкой в кулаке —
не посмели бы даже искать.