Александр Яшин - концептуалист

Концептуализм Александра Яшина удивителен своей зоообразностью. В верлибрическом повествовании „Ещё о собаках“ (1964) метафора „загрызть человека“ весьма многозначна и вырастает из личного опыта поэта - видеть в природе аналогии историческим событиям. Яшин сам прошёл через травлю — после выхода „Вологодской свадьбы“ развернулась кампания обвинений в возвращении мракобесия и очернительстве родной земли. Не менее острой оказалась реакция и на рассказ „Рычаги“, которые по мнению Солженицына, много чего перевернули, но вот это стихотворение -"Еще о собаках" заставило отвернуться всю местную партийную элиту от Яшина навсегда. Они себя узнали в образах псов. В образе овчарок, которые „ощерясь“ занимают боевые посты, как только увидят колонну (для них тот, кто в колонне, - преступник, а тот, кто вышел из колонны - покойник.
Таков механизм слепого повиновения. Не  злой умысел, просто инстинкт, отсутствие собственной совести — чистый рефлекс на отклонение от нормы, определенной массолитом.
Собака — символ системы или её части, которая без указок, по собственной совести выполняет приказ, независимо от того, когда была дана команда, и кто отдаёт команду: писательский круг или партийная верхушка. Поэт возмущён тем, что такая на уровне инстинкта „служба“ одинаково опасна в любом временном контексте. В эпизоде с молодёжной колонной, где собаки повинуясь инстинкту, заложенному в них дрессировщиками, занимают посты и пресекают любое отклонение от строя, видится тревожный знак: после XX съезда система не перестроилась, все то же самое, литературные критики, питающиеся беззлобным анализом, становятся агрессивны, как только кто-то выйдет из строя. Те, кто казался „мирным“ (часть критиков, интеллигенции), на деле сохраняли готовность жёстко подавлять инакомыслие, даже если не поступит сигнал сверху.
Метафоричность животного мира у Яшина — устойчивый художественный код, поэт переводит социальное и историческое в предельно осязаемый, почти телесный план. звериные образы — способ показать на понятном любому человеку языке, как абстрактные для кого-то механизмы власти и страха становятся физически ощутимыми, почти материальными, и что именно из логова природы они и подавляют все человеческое - духовное. Он последовательно наделяет животных не «характерами», а функциями, являя инструменты дрессировки и воздействия на человека. Овчарка у него — это дисциплина и надзор, выдрессированный рефлекс - реакция на отклонение. Такая «функциональная» зоология позволяет Яшину говорить о больших социальных явлениях без публицистического нажима: он показывает, как система буквально «кусает», «давит», «преследует», и делает это через узнаваемые, почти бытовые детали поведения зверей.
В «Городе гнева» эта логика достигает предельной остроты: здесь животный образ иллюстрирует страх, становится его физическим воплощением. Рысь у Яшина — фашист с его танками, неотделимая угроза, которая уже настигла жертву - страну. нужно сбросить эту угрозу с плеч, перестать бежать. Ключевой эпизод с девочкой, бегущей от огня, прямо сопоставлен с бегством оленя от рыси: «Вот так от рыси олень бежит: / Глаза ему страхом смерти расперло, / Он лес ломает, / Он весь дрожит, / А рысь на хребте у него лежит / И не спеша подбирается к горлу». В этих строках показано отступление армии в первые дни войны - причины его (Как и Александра Бек в "Волоколамском шоссе") Важно, что Яшин не даёт ни овчаркам, ни рыси «доброй» стороны: это не мудрый лесной зверь и не символ природной силы, а воплощение неотвратимой гибели, которая питается самой паникой жертвы. Более того, в поэме рысь сливается с огнём в единый образ — «огонь;рысь»: оранжевая, хищная, коварная стихия, которая одновременно и природна, и человечна. Так поэт соединяет метафору с военной реальностью: страх материален, он и есть то пламя, которое неотвратимо лишь до той поры, пока мы не увидим животного происхождения, а следовательно, и слабости нашего страха. Именно поэтому роль рыси в отступлении — не в том, что она пугает издали, а в том, что делает бегство бессмысленным: человек уже несёт угрозу в себе, и чем сильнее он пытается от неё избавиться, тем быстрее она его настигает.
Если сравнить овчарку из «Ещё о собаках» и рысь из «Города гнева», то мы видим: у Яшина складываются два полюса насилия и два выражения страха. Но это уже для самостоятельной работы.
Ещё о собаках. Александр Яшин
Наверное, тысячелетия
собак приучали люди,
к добру приучали, к охоте,
к пастушеству, к посторомкам.
Я верю в собачий разум.
Но как мне понять овчарку?
Слепого повиновенья
я ей не могу простить.
По воле Двадцатого съезда
закрыли на острове лагерь.
Охрана и заключенные
отправились на целину.
Оставшихся без работы
собак списали по акту
и передали колхозникам —
пускай стерегут дома.
Овчарки легко освоились
на новом рабочем месте,
привыкли к новым хозяевам,
к сухой и постной еде,
с детьми играли в пятнашки,
рычали порой на прохожих,
а никого не кусали — ученые были псы.
Но вот в молодежный праздник
собрался народ в колонну —
ребята знамена вздымали,
девчата несли цветы, —
и лагерные собаки
все привязи оборвали
и заняли, как по команде,
свои боевые посты.
Идет колонна на площадь
в весенних цветных нарядах,
а по бокам, ощерясь,
собаки службу несут:
попробуй выйти из строя,
упасть или оступиться!..
И смолкли в колонне песни,
веселье сошло на нет.
Я ненавижу овчарок,
способных загрызть человека,
они одинаково служат крестьянину и палачу.
Овчарки — псы, не собаки,
не волкодавы — волки…
А может, по-человечьи
их следует пожалеть?