Осень врывается в дом, как безумие в склепе

Осень врывается в дом, как безумие в склепе,
с жёлтым лицом и билетом в один конец. Ветер читает стихи на забытом наречье,
и переводит их Бог, но теряет венец.

Я просыпаюсь в часах, где отсутствуют стрелки,
в комнате, вывернутой наизнанку дождём. Тени садятся за стол, обрывая тарелки,
и обсуждают меня, называя врачом.

Осень - не время года, а способ распада, форма, в которой молчит остывающий свет.
В небе сгущается чёрная, ржавая вата, будто у мира внутри прохудился скелет.

В парке деревья стоят, как слепые пророки,
каждое помнит свой собственный вариант греха.
Листья летят, словно письма из дальней эпохи,
где адресат умер раньше, чем почта дошла.

Я подбираю их, каждое что-то бормочет: "Время не лечит. Оно изменяет состав". Лист с моей датой смеётся, другой, пророчит,
что я уже был, но ещё не успел перестать.

Слышишь, как дождь барабанит по крыше сознанья?
Это не дождь, это прошлое просится в дверь.
Я открываю и вижу своё оправданье, старого Бога, который не верит теперь.

Он говорит: "Ты неправильно прожил конечность.
Ты перепутал причину, следствие, цель.
Всё, что ты звал бесконечностью, просто беспечность
мира, который забыл, что придумал метель".

Я отвечаю: "Но кто же тогда сочиняет
этот октябрь, в котором не спрятаться мне?
Кто мои мысли по буквам в ночи разбирает
и рассыпает, как пепел, по чёрной стене?"

Бог улыбается, брешь ползает в раме. "Каждый из вас - это комната без жильца. Вы называете память своими годами,
хотя в ней нет ни начала, ни даже конца".

И исчезает. А может, уходит сквозь стены. Впрочем, у стен есть привычка расти изнутри.
Я остаюсь в тишине, как свидетель измены,
самому имени, данному мне до зари.

Осень поёт. У неё голос сломан и древен, словно в подвале гудит позабытый орга;н. Каждый аккорд её - маленький взрыв во Вселенной,
каждая пауза - чей-то последний обман.

Слышится скрипка в листве, а за нею другая,
та, что играет внутри позвоночника тьмы. Музыка длится, себя на ходу отменяя,
будто у смерти украли последние ноты взаймы.

Я выхожу на балкон. Там деревья и трубы, серое небо, похожее на потолок.
Осень касается пальцами высохших губ, и
я понимаю, что тоже когда-то истёк.

Время - река, но у каждой реки есть изнанка,
там, где вода не течёт, а становится льдом.
Там моё детство сидит у разбитого танка, там моя юность торгуется с будущим днём.

Там ещё мать зажигает на кухне лампаду, там ещё отец возвращается с охоты домой.
Там ещё мир не придумал себе виноватых, там я ещё не знаком с родной пустотой.

Но я не вправе войти. Там другие законы: каждому прошлому - собственный вход и замок.
 Я лишь смотрю, как осенние жёлтые кроны
медленно тянут к земле обнажённый висок.

И понимаю внезапно: не листья опали;
это земля отступила на шаг от небес.
Мы называли падением то, что считали памятью,
память же просто меняет свой занавес.

"Осень, оставь мне хотя бы одну из примет, что я существовал не во сне, не в бреду. Пусть на ладони останется маленький след,
будто я трогал огонь и не сжёгся в аду.

Пусть хоть один лист прилипнет к подошве ботинка,
пусть хоть одна птица ошибётся в пути. Пусть хоть одна незнакомая женщина тихо вздрогнет, услышав шаги за спиною в ночи.

Мне ничего не осталось просить у природы:
всё, что я мог потерять, потерялось давно. Осень проходит сквозь тело, как поезд сквозь годы,
и машинист не глядит в опустевшее окно.

И всё же, когда в темноте загораются окна,
когда над городом кружится пепел садов,
я различаю в бессмыслице мира негромко песню, которой не нужно ни слов, ни богов".

Она начинается там, где кончается зренье, там, где у памяти вырван последний листок.
Осень поёт и в её бесконечном круженье каждый из нас одновременно и прах, и росток.

И если однажды, когда опустеют вокзалы, кто-нибудь спросит у ветра, куда я исчез, ветер ответит: "Он слушал, как листья кричали,
и сам незаметно ушёл в листопадную смесь".

А осень продолжит. Без автора. Без названья.
Словно Вселенная вспомнила древний мотив.
И в каждом падении будет звучать оправданье,
и в каждой смерти ещё не закончившийся обрыв.

Пока на стекле проступает дыханье,
пока в темноте различим силуэт,
я слышу, как осень поёт мирозданью
о том, чего больше нет.

И о том, чего нет, но что всё-таки длится.
О том, что нельзя ни измерить, ни взять.
О том, как однажды устанут кружиться листья и некому будет упасть.

Тогда тишина, как огромная птица,
накроет дома, переулки, мосты.
И осень закончится. Или приснится.
И кто-то проснётся.
Но - не ты.