opus 54

Из фарфора статуэтки лежат,
три тёмных матери шепчут.
Дохристианская сила верна,
где сознание, которое лечит?
Душ сонм искалеченных,
праведных неуёмна правда.
Где ты, о мрамор мостов?
О, гранит, где ты?
Сила оков сковала крепко
праведностью потока реки могучей.
Ртуть силой летучей уничтожает,
тот, кто не любит - унижает.
Любовь умножает страдания праведников,
плечо оголённое, хуже чем провод
под высоким накалом.
Я улыбаюсь, когда на мир смотрю,
помещающийся в одном бокале.
Девушка унижена, у которой волосы обрезаны
мучителем. Учителем она станет
для других весталок.
Время настало бороться не за жизнь,
а за то, чтобы быть счастливым.
Виноград сгнил, но не стал
менее ценен.
Целен ли человек, верящий?
Я с жадностью лакал грудь
жрицы культа, которому обязан рождением.
Высокая африканка заставляет стонать
белокожую нимфу. Наваждением
обусловлен каждый вдох.
Я насилием пустую рифму.
Так где пророк посеял семена,
в отсутствии воды нет урожая.
И с глаз не смеет пасть ни дрожь, ни пелена -
страдания -урожай, который умножаю.
Но урожай не мой. Он тех, кто сеял
до нас, кто падал в землю, как зерно,
кто мрамор помнил лучше, чем лицо,
и гранит целовал, как воскресенье.
Я- только жнец.
Я- только тень на стенах,скалах,
того собора, где молчат колокола,
где женщина с обрезанной косой
становится пророчицей для тех,
кто не успел спросить её о боли.
Но если боль единственный язык,
на коем боги говорят с людьми,
то я - косноязычен.
Я - немой.
Я - тот,
кто пьёт из черепа вино, в котом чаша не грааль,
и думает, что пьёт из кубка жизни.
Ртуть испарилась. Провод оголён.
Касание - есть вспышка и ожог.
Так любящий не любит, а горит,
и пепел - это тоже урожай.
Сгнив, стал вином -
так время превращает тлен в экстаз,
так праведник, измученный до слёз,
становится учителем для тех,
кто переживёт его на сорок лет, а может тридцать три,
и повторит его (мои) ошибки вновь.
Я улыбаюсь. Мир в одном бокале.
Я пью его. И он меня - до дна. Но та одна..
А где-то там, в предместьях сна,
где фарфор помнит руки мастериц,
три матери всё шепчут заклинанья,
и каждая- сестра моей тоски (а может мать?).
Одна - вдова (счастливая), что греет пустоту,
другая - дева, что не знала мужа (что хуже змия),
а третья - та, что родила меня
и умерла (не зная бремени), и не назвав имени.
Они не молятся. Они поют.
И песня их - как ртуть в моей крови,
как провод, что не терпит тишины.
Я спрашиваю (молча): где пророк?
Он сеял здесь. Но поле - (пески пустыни) солончак.
Вода ушла. Осталась только соль (немного боль),
осталась только жажда и печаль.
И урожай- не колос, а кристалл,
не хлеб, а жажда, не вино, а яд.
Но я его сбираю. Жнец я,
я - тот, кто собирает то, чего
не сеял сам, и благодарен тьме
за каждый взрощенный колос, что пронзает грудь.
Гранит молчит. Он старше, чем язык.
Он помнит лаву, помнит первый крик,
он помнит, как из хаоса земля
взяла свою тяжесть. Тперь
он давит на меня. Он говорит:
"Ты - не гранит, а глина. Ты - есть песок.
Ты то, что ветер носит по дворам,
пока три матери прядут твой век".
А мрамор мостов? Он холоден и бел(?),
как кость, как мел, как первый снег.
Все ходят по нему. И я хожу.
И каждый шаг, как будто я стираю
следы того, кто шёл здесь до меня.
Кто был здесь? Кто любил? Страдал?
Мост помнит всех. Мост никого не судит.
Мостэто просто форма над водой.
Вода ушла. Но соль осталась.
(И ртуть и провод и накал).
Я подношу ладонь к оголённой жиле -
и чувствую: я жив. Ещё я жив.
Ещё во мне бурлит дохристианский
восторг перед языческой землёй,
ещё три матери всё шепчут мне
о том, что смерть не худшее из зол.
А девушка с обрезанной косой?
Она теперь стоит в дверях собора.
Она не жертва. Весталка, кажется.
Она- учитель. И учит тех,
кто не умеет спрашивать. Она
берёт ладонь и говорит: "Смотри.
Вот здесь порез. Здесь шрам. А здесь рубец.
И это всё - язык. Читай его.
Читай меня. Я - книга. Я - псалом.
Я то, что вы боялись прочитать".
и поднимая голову -смотрю.
Мир всё ещё помещается в бокал.
Но он не мой. Он -призрак, дрожь.
Я пью его. Он пьёт меня в ответ.
И в этом обмене - вся суть:
не властвовать, а просто быть в потоке,
не удержать, а просто дать уйти.