Черти под кожей

Она не выпускает своих чертей. Нет. Она держит их под кожей — там, где пульс похож на молитву умирающего, а желание давно научилось притворяться болью. Иногда они шевелятся. Тогда в её глазах появляется что-то чужое, почти нечеловеческое: отблеск ночи, которой никогда не было, воспоминание о грехе, ещё не совершённом, улыбка, от которой хочется перекреститься и подойти ближе. Она молчит. И это молчание раздевает страшнее прикосновений. В ней живёт нежность с привкусом пепла, святость, истекающая тьмой, и такая холодная чувственность, будто сам дьявол однажды попытался полюбить — и с тех пор медленно умирал от стыда. Она не просит смотреть на неё. Она делает хуже. Она позволяет почувствовать, что за этой тихой кожей существует бездна, которой тесно в человеческом теле. И ты стоишь напротив, пытаясь сохранить остатки своего приличного, жалкого, богом забытого рассудка, пока внутри тебя что-то древнее поднимает голову, узнаёт её запах, её тишину, её опасную неподвижность. Ты ведь тоже не невинен. Просто твои чудовища давно научились носить хорошую одежду. А её — научились ждать. Иногда она касается твоей руки. Случайно. Почти невинно. И в этом коротком соприкосновении столько тёмного электричества, что хочется отдёрнуть пальцы, разбить зеркало, выбежать под дождь и смыть с себя ощущение, будто тебя только что узнали на каком-то потустороннем языке. Но ты не двигаешься. Потому что есть прикосновения, после которых остаётся тепло. И есть те, после которых твоя прежняя личность начинает гнить, освобождая место для кого-то более настоящего и гораздо более страшного. Она улыбается. Её черти снова затихают. А твои уже скребутся изнутри. И где-то за окнами город захлёбывается дождём, неоновые вывески кровоточат на мокром асфальте, ангелы курят в подворотнях, а Бог, вероятно, давно сменил номер телефона. Она уходит, оставляя после себя едва уловимый аромат ночи. Ты остаёшься. С целой кожей. С ровным дыханием. С лицом человека, которого ничего не коснулось. Только внутри — пустота, похожая на храм после пожара. И самое отвратительное, самое прекрасное, самое человеческое во всём этом — тебе хочется, чтобы она вернулась и снова ничего не сделала.