Сарматское сукно

В сарматской хмури, где река на «Эр»
(Меж местных — Ра, а для Ромеев — мрак)
Течет в удушье, как дурной пример,
И все живое пятит древний рак.

На перекрестке, запертом в засов,
В краю старинных и тяжелых мифов,
Где сизый чад встает от очагов,
Чудной народец прятался от скифов.

Плод Поднебесной, бриттский сирота,
Ушастый дух фабричного закала,
Не знавший ласки... О, его мечта —
О теплой шерсти, что нога искала!

Он был уродцем, глиняным горшком,
Кубышкой бедной, запертой в плену, —
Нагим слугой с холщовым ремешком,
Кормящим медью хищную казну.

Настали Ноны — цезаря пиры,
Всем ликторам приказано яриться.
Волхвы на Палатин везут дары,
Плебеям преподносится горчица.

Матроне, искушенной духом мира,
Взор ослепил ушастый силуэт.
В уродце исказился лик кумира —
Мысль о крамоле подожгла берет.

Ей мнился Цезарь в глиняном куске,
Чей плоский профиль заменяет герб.
Сарматия при каждом сквозняке
Сгибается покорно в мёртвый серп.

В чертах раба матрона видит власть,
И визг летит к преторскому крыльцу:
«Как смела грязь, скопировав анфас,
Уподобляться Первому Лицу?!

Здесь каждый контур — умысел и знак!
Он святость Нон безжалостно порочит!
Из-за таких уродцев весь бардак
В Империи творится, между прочим!

Наш Цезарь избран, держит верный курс,
В походах галльских длань его крепка!
А слепок глины рушит святость уз,
Внушая ужас властью черепка!»

Смешна матрона в рвении пустом.
Устроив драму посредине зала,
Верша расправу над немым горшком —
И Принцепса вне ценза записала.

Но раб осколок древней сказки спас,
И чудо укрывается в ночлег.
В краю, где ласка так пугает нас,
Мы сами обрываем Новый век.

А Цезарь смертен, призрачен и скор,
Чеканку рушит времени слюда.
И плоский, словно каменный топор,
Сестерций впредь покинет города.

Когда плебеи сжалятся сукном,
И выпустят невольника сарматы, —
Империус рассыплется песком,
И вместо «Аве» выдохнет: «Авада»!