Кипарис в сосновом бору

Собака воет. Или это
скрипит колодец у плетня.
Меня всё тянет до рассвета
и отпускает до темня.

Я мог бы в скит уйти. В послушность.
Сменить язык. Забыть, кто есть.
Но я стою, курю под грушей
и доедаю то, что здесь.

А лес не спит. В лесу всё сосны.
Они хотят быть кипарис.
Я говорю им: "Бросьте. Поздно.
Вы дерево. Вы вверх, не вниз".

Они не слушают. Мечтают
о круглогодичном тепле,
где кто-то чайник наливает
и не стреляют по весне.

Меня ведут по кругу как
медведя. Или как осла.
И обещают: "Ещё малость,
и будет пальма, и банан".

А пальма вон. За тем оврагом.
На ней сидят. Глядят в туман.
И тем, кто верит, говорят:
— Уже. Ещё чуть-чуть. Вот там.

Я не иду. И не хочу.
И не настолько я осёл.
Я просто вою. Как собака.
Как сосна. Как этот ствол.

Ворона села на антенну.
Сидит и каркает в закат.
Она, наверное, оттуда
родом. Или нет. Или назад.

Среда. Четверг. Опять среда.
Собака воет. Я курю.
Ворона каркает. Беда
не в этом. Беда в том, что я не говорю.