Публикация на портале Золотое руно 11 октября 2026

Любовь — это вечный страх...

***

Любовь — это вечный страх –
не вЫходить, не спасти.
Вдруг всё обратится в прах,
в комочек пепла в горсти.

Поэтому я крещу
вослед, хотя Бога нет.
Поэтому всё прощу
вперёд на десятки лет.

Мне страшно, – не скучно, бес,
ведь ангелы так слабы...
Твержу я любви ликбез
на грозном ЕГЭ судьбы.

Любовь – это вечный страх.
Живу, над тобой дыша...
Боюсь, что наступит крах
всему, чем жива душа.

Ты близко – и далеко...
Боюсь тебя потерять.
Там с вышки нас так легко
по пальцам пepecтpeлять.

***

Говорить нельзя об этом –
палец на губах.
Лишь вчера – на свете этом,
а теперь в гpoбaх.

«Поутру они проснулись»…
Не проснулись, нет.
В край неведомый вернулись
вымерших планет.

Налетели ночью дpoны,
не спастись никак.
Шелестят над ними кроны,
ленты на венках.

Говорим: «Спокойной ночи».
Может быть, навек?
В небе звёзды словно очи,
слёзы из-под век.

Говорят, навек прощайтесь,
коль идёшь на миг.
Жили-были, ждали счастья…
А теперь без них.

В небе туч летящих смута,
дьявoлa игра…
Cмеpть назначена кому-то
в три ноль пять утра.

***

Чужие люди, верно, знают,
Куда везут они меня…
                О. Мандельштам

Чужие люди верно знали,
куда везли они его,
что будет ждать его в финале,
а он не ведал ничего.

Судьба ждала его в мертвецкой,
суровый гения удел,
а он с доверчивостью детской
в глаза тюремщиков глядел.

Не созданный для плах и тюрем,
не принимающий режим,
был чересчур для них культурен,
необъясним, недостижим.

Был он существом другой породы,
нарушавшим правила игры.
Наденька, товарищ большеротый,
перебранки, нищие пиры…

Спичкой серной он бы мог согреться
в лютый холод мёрзлой Колымы,
но не дали и такого средства,
до родной души – как до луны.

Наденька искала в небе тучку,
посылала тёплое бельё,
но ушёл он в вечную отлучку,
обретя небесное жильё.

Птичий профиль, гордая повадка,
долгий свет, идущий от планет...
Подтвердилась детская догадка,
что на самом деле смерти нет.

***               

Я в детстве любила красный –
весёлый, огнеопасный,
цвет праздников краснознамённых,
цвет губ, поцелуев влюблённых,
цвет алых гвоздик и маков…

А это был цвет гулагов,
кровавого поля боя,
он был совсем про другое…

Привычка – вторая натура,
я так же люблю его, дура,
любуюсь яркою тканью,
наряд покупаю втайне.

В пристрастьях не изменяюсь.
Но надевать стесняюсь…

***

Была бы эта пружина внутри,
а кто там – не так уж важно…
И я влюблялась на раз-два-три
безбашенно и отважно.

Плыла корабликом из бумаг
любовь моя в море бурном.
И был не страшен судьбы тумак
валторнам её, котурнам.

Мой парус, компас, маяк вдали
с пути не давали сбиться.
Ручей, река, океан любви,
а всё никак не напиться.

***

Имя твоё так ласково
в бессонницу убаюкивало,
из горя меня вытаскивало,
дождинкой в окно постукивало.

И всё-то ему прощала,
а если было невмочь –
в улыбку его превращала,
что освещала ночь.

Имя твоё лелеемо,
податливо языку.
В нём всё то, что жалеем мы,
преодолев тоску.

Именем очарована,
каждый звук оголён.
Были в нём зашифрованы
ложечка, лужа, клён...

В жизни что было сломано –
склеено им сейчас.
Может, последним словом мне
станет в посмертный час.

***

Ты заметил, что я на тебя               
перестала почти обижаться?
На душе твоей руки сцепя,
ощущаю, что могут разжаться.

Как вода через пальцы в песок,
утекают слова и названья.
Как бы замысел ни был высок –
заземляется очарованье.

Рассыпается в пепел и прах
то, что было всесильнее плоти.
На за совесть уже, а за страх,
машинально, на автопилоте.

Но живучая память души
всё лелеет родную картину...
Не души, погоди, не спеши
превращать мою радость в рутину.

***

Умчались стайкой далеко
надежды в белоснежных платьях,
и мне спокойно и легко
в прохладных осени объятьях.

Пусть будут голыми слова,
без украшений и метафор,
как облетевшая листва,
забывшая свой пёстрый табор.

Пусть будут только да и нет,
как жизнь и смерть в немом дуэте,
лишь слабый сумеречный свет
в твоём туманном силуэте.

Сведён до фразы ключевой
весь мир пустого многословья,
и с ней не страшно ничего
душе, заполненной любовью.

***

Неприхотливые слова
сказались как могли,
но как кружилась голова
от воздуха любви.

Прельстить им нечем строгий взор,
прозрачным, как ручей,
так безыскусен их узор
обыденных речей.

Слова из будней, затрапез,
из говора толпы,
но в них таился свет небес
и благовест судьбы.

Они мелькали как плотва,
листва, что ветер нёс,
неприхотливые слова,
солёные от слёз.

***

О, что это за музыка звучала?!               
Я под неё хотела б умереть…
А может быть, начать бы всё сначала,
кому-то снова сердце отогреть.

Пленительные ласковые звуки…
Какой в душе оазис и уют!
Чтоб не было конца у этой фуги,
о, пусть под эту музыку убьют…


***
         Но жаль того огня,
         что просиял над целым мирозданьем
         и в ночь идёт, и плачет, уходя!
                А. Фет


Мне жаль огня, который был заданьем
всю темень мира светом победить.
Он всё ещё горит над мирозданьем
и никуда не хочет уходить.

Беспомощно сигналит и маячит,
невидимый душой твоей слепой.
О, тот огонь давно уже не плачет,
а попросту смеётся над собой.

Ненужный никому, он будет вечно
гореть и с неба искрами сорить...
Ты мог бы от огня того беспечно
хотя бы мимоходом прикурить.

***

О как бы я тебя ласкала,
как называла бы, нежна…
Словарь хоть весь бы обыскала –
имён таких бы не нашла.

И мне хватило бы отваги –
всё, что не ты – свести к нулю,
и не хватило бы бумаги
для слов, как я тебя люблю.

А коль слова твои обидят,
смертельный нанеся урон,
последний ласковый эпитет
я сохранила б, как патрон.

Среди холодного и злого,
спускающего всех коней,
последнее пусть будет слово
лишь за любовью, лишь за ней.

***

Любовь словно лунная долька               
помалу идёт на ущерб,
оставив однажды нам только
насмешливый узенький серп.

Он тонко над нами смеётся,
раздвинув улыбки края,
а после как ножик воткнётся,
судьбу по-живому кроя.

В глаза ли твои или губы ль
когда-то была влюблена,
пока не пошло всё на убыль –
любовь моя, жизнь и луна.

Пусть всё чернотою изгложет
до узкой полоски стебля,
но каждый когда-нибудь сможет
восполниться сам до себя.


О. С.

***

Строки письма как следы на снегу,               
словно по ним я добраться смогу
в мир нашей юности, бедных надежд
и незапятнанных белых одежд.

Там между строк я ищу не дыша,
где сохранилась родная душа,
что ещё помнит наряды мои,
тонет в стихах и словах о любви.

Рваный конверт, пожелтевший листок,
буквы округлые наискосок.
Где тот бессребренный радостный мир,
школьного детства забытый кумир?

Всё унесло в несусветную даль...
В небе – луны золотая медаль,
что как в награду даётся во мгле
всем, кто любовью живёт на земле.

***

Автоответчик спрашивает вкрадчиво,
насколько важен этот мне звонок.
Уж сколько денег съедено-потрачено,
а голос мой всё так же одинок.

Но кто и чем измерит это важное,
ответит, есть ли кто ещё живой?
И набираю сызнова отважно я
тот номер, что давно уже не твой.

А существо без сердца и без облика
снимает за минуту по рублю...
Автоответчик, передай на облако,
что я всё так же помню и люблю.

***

А большего тобой мне не дано…
Но в небесах доигрывает скрипка
то, что уже закончилось давно,
но продолжает памяти постскриптум.

Так велико, что в жизни не прошло,
но в сердце флешкой маленькой хранится,
всё то, что с нами не произошло,
но что мечталось, грезится и снится.

И не забыть, как, боль мою леча,
волна о берег ласково плескала,
как с моего горячего плеча
рука твоя бретельку опускала.

Промчатся годы под колёсный лязг,
и в бездну взгляды будут всё бездонней,
но сколько б ни минуло встреч и ласк,
той не забуду бережной ладони.

Твою повадку, полуочерк скул,
раскрытый ворот на рубашке летней,
и этой жизни уходящей гул
от той меня, четырнадцатилетней.

***

Ты уехал куда-то в Польшу.
Мы с тобой не встречались больше.
Но всё тот же ты для меня.
Помнят комнаты, кинозалы,
пароходики и вокзалы,
в нашу юность во сне маня.

Своей жизнью твоей не застя,
я желаю тебе лишь счастья,
чтобы было жить для чего.
Вспоминаю в дому пустом лишь,
как при встрече шутил ты, помнишь, –
«ну и как оно, ничего?»

Ничего же моё такое,
что ношу в себе так легко я,
помня каждый твой жест и взгляд,
слыша смех твой зеленоглазый,
наши улицы, наши классы,
что во мне до сих пор болят.

Ничего – это очень много,
с ним не буду я одинока,
до конца в себе пронеся
сквозь преграды границ, таможен,
через то, что уже не сможем,
через все на земле нельзя.


***

Сердце томится в клетке грудной,
просится к тем, с кем близка я.
И по ночам по дороге родной
я его к ним отпускаю.

Все выпускаю скелеты свои,
чтоб отдохнули от боли.
Как их в себе ни мори, ни таи –
вырвутся всё же на волю.

В ад обернётся невинный пустяк…
Ночь, что ж ты солнце мне застишь!
Выстудил душу вселенский сквозняк –
клетка распахнута настежь.

***

Понемногу тону и вяну,
нету места мне на земле.
Как луч солнца, попавший в яму,
гаснет радость моя в золе.

А когда-то в зеркальной лести
счёт ещё не вела годам,
и любила на ровном месте
всех, кто под руку попадал.

Всё кружилось под звуки Верди –
птицы, ангелы, облака...
Но когда я очнусь от смерти –
будет участь моя легка.

Всё увижу я как в бинокль,
моё слово растопит льды...
Бог не спросит, – грешила много ль,
спросит он: «А любила ль ты?»


Стихи о фильмах


О фильме Ли Чандона «Поэзия»               

Единственным был тот стих
и жизнью её оплачен.
Написанный – не утих,
стал стоном, молитвой, плачем.

Он вышел не из листа,
а словно душой из тела,
и шляпой летел с моста,
когда она вниз глядела.

Простить себе не могла,
что внук, лелеянный с детства,
теперь – воплощенье зла,
куда от этого деться?!

Растила его в тепле,
а вырос – дикарь, убийца.
И вот её жизнь – в петле,
которую ночь не спится…

Но мысли не о себе,
и даже уже не внуке, –
о девочки той судьбе,
её неизбывной муке.

Затравленной пацаньём,
замученной, убиенной…
Охваченная огнём,
терзалась душа геенной.

Уютный приют стишков,
прибежище графоманства,
цветков, бережков, лужков,
куда она вносит ад свой...

Единственный стих за жизнь,
кричащая раной жалость.
Кто сможет тут – удержись.
Она вот не удержалась…


О фильме А. Германа-младшего «Довлатов»

Ненапечатан, неприкаян,
он по редакциям бродил.
Везде редактор, туп и каменн,
нос недовольно воротил.

Как Гулливер большого роста,
тяжёлый исподлобья взгляд...
Хотел писать о людях просто,
а надо было как велят.

Про будни стройки и завода,
по указанью на раз-два.
Его похмельная свобода
была до ужаса трезва.

Подземка, улицы, столовки…
Нет понимания ни в ком.
Его движения неловки,
его язык им незнаком.

Сверлила в сердце боль зубная,
скрывала будущее тьма.
«Чем занимаешься?» – Не знаю.
Наверное, схожу с ума...

Но туполобая система –
одна в любые времена –
другие требовала темы,
идеи, стили, имена.

Учила, грызла, уличала –
умение невелико...
Как выразительно молчал он,
как посылал их далеко!

О сумерки семидесятых,
осенний питерский денёк...
Сильнее всех там вместе взятых
был странный этот паренёк.

Редактор требовал героя,
газете нужен позитив.
Его и в мать и в душу кроя,
он был убийственно правдив.

Язык острее был чем бритва,
когда пускал его он в бой.
В нём шла отчаянная битва
за право быть самим собой.

Одной словесности сторонник,
всё возложив на тот алтарь,
он был философ и ироник,
меланхолический бунтарь.

Жизнь догорала как окурок,
и замечал он свысока:
мурло литературных урок
страшнее лагерных зека...

Те топтуны, дворы-колодцы
и коммуналок тусклый чад
нам будут в памяти колоться,
дивя благополучных чад.

О, сколько пили и курили,
не разбирая, кто и чей,
и говорили, говорили,
не замечая стукачей.

Насквозь их видел – всех и порознь,
сквозь дым дешёвых папирос.
Всю эту серенькую поросль
во всех он смыслах перерос.

Интеллигентские тусовки,
Набоков, Джойс из-под полы,
и полурваные кроссовки,
когда все улицы белы...

Он ненавидел государство,
но он любил свою страну,
и через все свои мытарства
пронёс звенящую струну.

Не поместившийся в машине
в финале, он на крышу влез,
как бы на собственной  вершине
паря свисткам наперерез.

Он знал, как в битве с этой скверной
не замарать своих одежд,
и путь единственный и верный –
был путь ошибок и надежд.


О фильме Н. Меркуловой и А. Чупова
«Человек, который удивил всех»

Кино, что сразило, схватило
за сердце шершавой рукой.
Ни крови, ни драк, ни тротила,
но страшно, когда ты другой...

Хозяин, кормилец, мужчина,
был егерь в сибирской тайге,
но вот надевает личину
и входит в крутое пике.

Когда из живущих отчислен,
последним надеждам кранты, –
на всё ли идти ради жизни
иль всё ж до какой-то черты?

Остаться – хоть рыбой, хоть уткой,
хоть слабой былинкой лесной,
пусть в этой реальности жуткой,
свирепой, животной, мясной!

Он слушает песню шаманки,
как селезень смерть обыграл,
хватаясь за эти обманки,
как будто не он умирал.

Сюжет, что достоин Стругацких,
у смерти мы все под пятой,
но так над собой надругаться
во имя задачи святой!

Увлёкшись суровой игрою,
где нету и реплик скупых,
был жертвою или героем,
страданием всё искупив?

Но выше грехов и растлений –
что он не сломался, не сник.
Поставила жизнь на колени –
а он поднимается с них!

Жена же свой сделала выбор,
как мать, защищая птенца, –
каким бы тот путь им ни выпал –
пройти его с ним до конца.

Вплела ему в волосы ленту,
пусть будет! собой – не собой...
И смерть не нашла абонента.
Ушла, проиграв этот бой.


Четверостишия               

***

Влюбилась не рано – не поздно,
твой образ исторгнув из грёз.
Влюбилась по самые звёзды,
по самые кроны берёз.

***

И капли падали в тиши,
разбившись в сотни брызг
о непосредственность души,
решившейся на риск.

***

Дай, Боже, мне опоры на плечо,
и силы, что уже поизносилась,
так рассказать об этом Ничего,
чтобы во Всё оно преобразилось.

***

Не стала мне свекровью, только мамой
того, кто не любил, кого любила я,
но изо всех чужих была мне близкой самой,
и этот дом чужой была моя семья.

***

Тайна драгоценной робости,
юной прелести лесной
сохраняет нас от пропасти,
где всё мерится казной.

***

Просыпается первым дворник,    
чтобы дворик стал молодым.
За окном наступает вторник,
понедельник рассыпав в дым.

***

Мой оплот и убежище,
где смеюсь и грущу.
Лишь в тебе, ну а где ж ещё –
я спасенья ищу.

***

Всё ж какое-то тепло под боком
на пути убогом, одиноком.
Пусть оно уже почти не греет,
но душа с ним дольше не стареет.

***

Душа, тебя в себе неся,
всегда не одинока.
Мою любовь убить нельзя,
её ведь слишком много.

***

Слетит в ладони лист с ветвей,
стриж небо прочертит...
С тобой печаль моя светлей,
а радость чуть горчит.

***

Когда в пути оступишься –
смотри не вниз, а ввысь.
А если вдруг насупишься –
то сразу улыбнись.

***
Моя любовь среди бумаг
живёт и есть не просит.
Вернётся, словно бумеранг,
когда её отбросят.

***

Сто ли пройдёт иль триста,
уйдут поезда, суда...
А я – твоя тихая пристань,
которая ждёт всегда.

***

Счастье можно кроить из обносков –
из обрезков, клочков, лоскутов.
Пусть не броско совсем и без лоска,
но спасёт от годов холодов.

***

Подогнать, подверстать, приспособить,
пусть б\у и с чужого плеча…
Но вздохнёт укоризненно совесть,
с идеалом печально слича.

***

Кто я тебе? Обычная Гекуба.
Меж нами словно вырыт котлован.
И безответны стиснутые губы,
не вырваться спелёнутым словам.

***

Любовь забывает болезненность ран
и вновь возвращается как бумеранг.
Любовь забывает – счастливый склероз –
как ранят шипы в нежном шелесте роз.

***

У меня свой собственный тихий омут,
в котором водятся черти.
И в нём они никогда не тонут,
поскольку не знают смерти.

***
Ничего страшного – мне говорят врачи.
Ничего страшного – с неба кричат грачи.
А страшное подступает, дышит уже за плечом –
пока ещё без названья, пока ещё ни о чём.

***

Где ждёт меня моя судьба?               
За тем углом? За этим, может?
О приведи меня, ходьба,
ко дню, что всё ещё не дожит.

Чтоб этим днём был каждый день,
чтоб в ночи видела предтечу...
Судьба идёт за мной как тень,
а я хочу, чтобы навстречу.

Без имени и без лица,
о кто ты, где ты, невидимка?
Хрустальный отзвук бубенца,
вдали растаявшая дымка...

Судьба сценарна, говорят,
но мы не видим тот сценарий.
Затерян звёздный букворяд
во мгле небесных канцелярий.

В какой бинокль бы увидать,
какой под стать трубе подзорной
любви нелепой благодать,
её рисунок иллюзорный?

Повесткой письма заменив,
смерть рассылает разнарядки.
Судьба, мечтою заманив,
с моей душой играет в прятки.

А я не прячусь, я иду
немому призраку навстречу
и сотворяю на ходу
стихов безудержные речи.