О праве на дерзость

Когда я опубликовал первый вариант своего продолжения «Египетских ночей» Пушкина, то довольно быстро получил, говоря без литературных прикрас, по мордам. «Нахальство», «Как вы посмели?», «Уберите это!» – таков был смысл некоторых откликов. Мне ставили в вину уже саму попытку поместить собственные строки рядом с пушкинскими.
При этом первое, что я должен признать: опубликованный вариант был недоработан. Я поторопился. Есть у меня эта слабость – спешить поделиться написанным, прежде чем оно выдержало необходимую проверку временем и собственным слухом. Поэтому основания для критики текста, несомненно, были. Резкая реакция заставила меня вновь взяться за работу: пересматривать строки, образы, ритм и рифмы, обдумывать характеры героев и смысл происходящего.
Но за замечаниями к стихам стоял и другой вопрос: имею ли я вообще право на такую попытку?
Прикосновение к Пушкину требует особой ответственности. Здесь недостаточно воспроизвести размер, подобрать рифмы и расставить слова, напоминающие лексику его времени. Возникает гораздо более трудная задача: почувствовать движение мысли, меру изображения, внутреннюю свободу пушкинского стиха. И даже при самом добросовестном отношении остаётся расстояние, которое автор продолжения должен сознавать.
Особую трудность представлял выбор словаря. По мере работы возникали эпитеты и рифмы, которые казались мне удачными. Однако прежде, чем оставить их в тексте, я старался проверить через Google, употреблялось ли соответствующее слово в пушкинскую эпоху, встречалось ли оно у самого Пушкина и имело ли тогда тот смысл, который я в него вкладывал. Порой приходилось отказываться от выразительного слова или удачной рифмы: они подходили к моей мысли, но нарушали ощущение времени.
Значение имели и особенности употребления глаголов. Некоторые формы и обороты, непривычные современному слуху и способные сегодня показаться ошибочными, были допустимы в языке той поры. Нужно было постоянно вслушиваться в эту разницу, чтобы сохранить естественность речи и не превратить её в нарочитую старину.
В собственных стихах я обычно стараюсь избегать глагольных рифм. Здесь же я сознательно позволял себе обращаться к ним чаще, учитывая, какое место они занимают у Пушкина. Это требовало пересмотра собственных привычек: в каждой строке приходилось искать равновесие между своим поэтическим слухом и речью произведения, которое я взялся продолжить.
Я это расстояние сознаю. Однако любовь к произведению может вызывать желание мысленно войти в него, последовать за его героями, представить дальнейшее развитие оставленной истории. Такое желание существовало задолго до нас.
К сюжету о Клеопатре сам Пушкин возвращался в разные годы. «Египетские ночи» остались незавершёнными и были опубликованы после его смерти. Позднее Валерий Брюсов написал собственное продолжение стихотворной истории. Его известность и литературный авторитет не уберегли от осуждения. София Парнок встретила эту работу крайне резко, тогда как Горький отозвался о ней с большим одобрением. Один и тот же текст вызвал противоположные оценки людей, чьё место в литературе никто не мог счесть случайным.
Подобная попытка, по моему убеждению, почти неизбежно найдёт своих противников. Для одного читателя она станет выражением любви к классике, для другого — недопустимой самонадеянностью. Причём разногласие может возникнуть ещё до внимательного чтения: уже в отношении к самому замыслу.
В музыке завершение чужого произведения давно вошло в творческую практику. После смерти Мусоргского Римский-Корсаков завершил и оркестровал «Хованщину»; позднее свою оркестровую версию создал Шостакович. Над оставленным Бородиным «Князем Игорем» работали Римский-Корсаков и Глазунов. «Реквием» Моцарта известен в том числе в завершении Зюсмайра, а заключительную сцену «Турандот» Пуччини написал Альфано.
Разумеется, работа с сохранившимися музыкальными набросками и свободное литературное продолжение различаются. И всё же эти примеры показывают, насколько разнообразными могут быть формы участия одного художника в судьбе произведения другого.
Я привожу их без намерения заручиться великими именами как охранной грамотой. Ни Брюсов, ни Римский-Корсаков не могут отвечать за качество моих строк. За них отвечаю я сам. Но история искусства позволяет обсуждать такую работу по существу, рассматривая её замысел и исполнение.
Критика необходима. Замечание о неточном слове, слабой рифме, психологической неправде может оказаться для автора ценнее похвалы. Требование же отказаться от работы лишь потому, что она обращена к великому предшественнику, оставляет мало пространства для разговора.
Моя поспешность заслуживала упрёка. Возможно, и после переработки в тексте останется многое, с чем читатель не согласится. Я готов к этому. Мне хотелось бы только, чтобы предметом обсуждения стало написанное – его удачи и неудачи, его художественная состоятельность.
Пушкинскому произведению моё продолжение ничего не навязывает. Оно остаётся доступным каждому в своём подлинном виде. Рядом появляется моя попытка вообразить дальнейшее – с моим пониманием героев, моей ответственностью и неизбежными ограничениями.
В этой работе есть дерзость. Я её признаю. Любовь к Пушкину побудила меня начать; сознание ответственности заставляет продолжать работу.