Отбор

Отбор

Мои предки прошли отбор. Весь плейстоцен, эпоху ледников и мамонтов, они замерзали, дрались за территорию, выслеживали добычу и выживали.

Их мозг рос. Антрополог Артур Кит однажды предложил считать 750 кубических сантиметров мозговым Рубиконом между обезьяной и человеком. Потом выяснилось, что эволюция его работ не читала. Но мои предки на всякий случай этот рубикон перешли.

Каждый из них передал те первобытные гены дальше, и по цепочке они дошли до меня. Вместе с сформировавшимся неокортексом, корой, которой думают, прямохождением и рабочим комплексом руки, которая умеет почти всё.

Два с половиной миллиона лет эволюции сформировали руку: большой палец встал напротив остальных, на кончиках пальцев появились широкие подушечки. Антропологи называют это рабочим комплексом кисти. Предки этой кистью оббивали камни. Я смахиваю анкеты.

У предков были свои вызовы. У меня свои.

Именно благодаря рабочему комплексу кисти и большому пальцу, Я листаю ленту дейтинг-приложения. Нейроны в мозгу отбирают анкеты раньше, чем я успеваю их рассмотреть: перцептивные фильтры работают быстрее сознания.
Мои Глаза смотрят вперёд, оба сразу, как у всех приматов, которые прыгали по веткам и боялись промахнуться. Это бинокулярное зрение. Миллионы лет оно мерило расстояние до следующей ветки. Теперь расстояние до ближайшей подходящей самки мерит приложение: четыре километра.

И тут она.
Фото скорее всего красивее, чем бывает в природе: фильтры, свет, ракурс. Биологи называют такое сверхнормальным стимулом. В опытах Тинбергена кулик-сорока предпочитал высиживать гигантское искусственное яйцо вместо собственного. Почему ? Потому что ему запихали что то обманули. С фото бывает часто так же но бывает и наоборот.
 Я смотрю на её фото и понимаю кулика.

Свайп вправо. Палец доводит движение до конца.

В моём полевом дневнике она проходит как объект наблюдения: самка, двадцать три года, общежитие. В графе «о себе» написано «сапиосексуал», то есть её заводит интеллект. Я сразу представляю её, кто она кем работает может или учиться что её цикл синхронизирован с циклом доминантной соседки по общаге. Это эффект Мак-Клинток.
Как она общается жаргон что предпочитает и так далее.

Дальше всё как у рыбки-колюшки, которую изучал Тинберген: один подаёт сигнал, второй отвечает, первый продолжает. Это цепь реакций, где каждый ход служит релизером, спусковым крючком для следующего. Фрэнк Бич разделил женскую сторону на три ступени: привлечь, откликнуться, согласиться. Аттрактивность, процептивность, рецептивность. Её фото меня привлекло. Мой лайк — брачная демонстрация, танец колюшки без танца. Её ответный лайк — отклик. Мэтч. Осталась третья ступень.

Раз мы оба на этом дейтинг сайте и мы оба прожили более двадцати трех ( а кто то из нас и больше)) Мы оба прошли естественный отбор, раз живы. Теперь нужно понять, пройдём ли половой отбор.

Итак реакция на мой лайк если он был замечен среди других.
В её головном мозге в прилежащем ядре, центре предвкушения, если верить литературе производится дофамин. Не от радости, а от неопределённости: дофамин любит не награду, а «может быть». Префронтальная кора, отдел, который говорит «не надо», созревает дольше всех, примерно до середины двадцатых. Ей двадцать три. У коры ещё испытательный срок.

Ещё я почему то предполагаю, что у ней периовуляторная фаза, дни вокруг овуляции. Говорят, в это время женщин тянет к противоположному полу. Большие исследования этого не подтвердили, но мне нужна эта гипотеза. Эта гипотеза меня заинтересовала я уже задумал что буду рассказывать об этом в нашу первую встречу чтобы показаться умным.

Мы оба принадлежим в к одному виду Хомо который так и не решил, турнирный он или парный. У турнирных, как у павианов, самцы дерутся, и почти всё достаётся победителю. У парных, как у гиббонов, пара живёт годами и растит детей вдвоём. Хомо застрял посередине. Я ставлю на её внутреннего павиана: у меня на фото челюсть, плечи и рост. Рост — его указывают в анкете есть такая возможность. Она это видит.  Мой рост вес и то что я крупнее самки должно её привлечь это называется половой деморфизм в антропологии и в биологии также других науках.
 
Фон на фото тоже сигнал, он сообщает о ресурсах. Я снялся у чужой машины. Это бейтсовская мимикрия: безобидная муха-журчалка красится под осу, хотя жала у неё нет. У меня тоже нет машины. Но никто не мешает создать такое фото которое заявляет о потреблении и тем самым повысить свои шансы. Шансы на отбор.

Начинается переписка. Антрополог Робин Данбар считает, что язык истекает из груминга: обезьяны часами перебирают друг другу шерсть, чтобы держать связь, а мы вместо этого болтаем. «Как прошёл день?» — это вокальный груминг. Нам обязательно спрашивать про — сериалы и погоду чтобы быть в порядке и даже если ты поставил не три скобки а одну или не дай бог не написал утром то это вызывает тревогу особенно у самок. Сообщение, ответ, ответ на ответ. Так по утрам поют пары гиббонов, по очереди, и называется это антифонным дуэтом. Их дуэт скрепляет.

Нас с ней пока скрепляет только переписка.

Пора бить по её сапиосексуальности. Я пишу ей какое то умное слово
Например про аллостаз: три абзаца о том, как организм сохраняет стабильность, постоянно меняясь. Она отвечает «ахах». У приматов смех означает безопасность «угрозы нет, это игра». «Ахах» без смайлика означает «угрозы нет, и игры тоже».

Пока она печатает, мой гипоталамус, древний отдел мозга, который отвечает за голод, жажду и секс, уже всё смоделировал. Тестостерон тут ни при чём, у него пермиссивный эффект: он не создаёт желание, а только разрешает то, что уже было. А было многое. В реальности мы на второй ступени. В воображении она давно на третьей, и я довёл её до лордоза. Это прогиб, которым самка грызуна показывает готовность к спариванию. Да, я понимаю, как это звучит. Это мне так хочется думать потому что наш неокортекс умеет фантазировать.

Потом фантазия проскакивает копуляцию и уходит в эмбриологию. Мои гены в нашем будущем эмбрионе уже тянут из неё ресурсы на рост, её гены их тормозят. Генетики называют это межполовым конфликтом. Мы ещё не виделись, а уже воюем на уровне плаценты. Боже) да религия это тоже неокортекс все.

Внутри меня тем временем идет борьба. Вазопрессин, гормон, который делает прерийную полёвку верной одной самке, тянет к моногамии. Эффект Кулиджа, названный в честь американского президента, шепчет, что в ленте ещё четыреста анкет: новая самка возвращает самцу силы мгновенно. А может я общаюсь с ботом которые уже заполонили интернет?

«Печатает…» гаснет. Мэтч исчезает. Цепь реакций оборвалась на её ходе.

Дело не во мне. Просто феромоны не передаются по Wi-Fi. У мышей и змей для химических сигналов есть отдельный нос, вомероназальный орган. У людей он, по современным представлениям, почти утратил свою функцию. А через сеть бесполезен даже обычный нос. Она не может понюхать мою футболку. В знаменитом опыте женщинам больше нравился запах тех мужчин, чей главный комплекс гистосовместимости, набор иммунных генов, сильнее отличался от их собственного.

Хотя, может, дело в аллостазе.

Отвержение зажигает переднюю поясную кору, которая работает и при физической боли. Учёные спорят, одна ли это боль. Мне не до споров.

Дофамин проваливается ниже обычного: мозг ждал «может быть», а получил «нет». Это отрицательная ошибка предсказания награды. Начинается шквал внутри. Надпочечники выбрасывают глюкокортикоиды, гормоны стресса, а гиппокамп, отдел памяти, старательно всё записывает.

Я ухожу в руминацию: гоняю переписку по кругу, как корова жвачку, слово оттуда и взято. Включается рационализация: «не очень-то и хотелось». Лиса и виноград. Потом смещённая агрессия: павиан, проигравший альфе, кусает того, кто ниже рангом. Я ставлю курьеру две звезды. К вечеру ангедония: не радует даже ….. не будем говорить что.

Так как это не первый провал. Я уже чувствую, как во мне зреет выученная беспомощность. Так назвали состояние собак, которые после ударов током без возможности спастись переставали убегать, даже когда могли. Собакам понадобилась серия ударов. Я получил очередной отказ и уже готов объявить себя жертвой эволюции.

Психолог назвал бы весь этот текст интеллектуализацией: прятать чувства за умными словами, чтобы их не чувствовать. Если по-человечески, я хотел ей понравиться, и мне обидно. Но по-человечески я не умею.

Через четыре минуты я снова открываю приложение. Дофамин любит не награду, а «может быть». А «может быть» здесь бесконечно.

Сапольски написал пятьсот страниц о том, что свободы воли нет: под каждым поступком лежит причина, под ней ещё одна.

Свайп.