Гжель и фарфоровый телевизор

Поле снежное под небом голубым, что расстилается на километры, и там нет ничего, кроме телевизора и гжели.

Телевизор — старая модель, как будто в древность ты попал, в пятый век до нашей эры.

Там, где был здесь Парфенон и телевизоры у всех, но разрушили его, и теперь здесь просто телик на две тысячи восьмой годик нашей эры.

Но вдруг время вскорь помчалось, и восемнадцать лет прошло в миг для телика один, и уже две тысячи двадцать шестой, а всё это время телик зрил, как гжель к нему стремилась.

Гжель, пока ползла, след голубой, как океанская вода, за собою оставляла. И на телик та залезла, снег узорами раскрасив. Левитация — и вверх, на телевизор прямо села.

Гжель та — чайник оказалась, как только просидела часа два, телик в фарфор превратился: из серого корпуса он чёрным стал с радужным меандром, ведь его создали греки, и он просидел тут не только век.

Но вдруг гравитация пропала, и телик в небо, вверх с гжелью устремились, и полетели вместе те в город с острова долой. В город. А город тот живым не был, только лишь тот красным был. Да пришли те двое в город и увидели свет, не красный, а жёлтый, чёрный, голубой, ведь планета стала двигаться быстрее, и ветер стал на порядок сильнее.

А на острове тепло, хоть и снег там был не сильно знойный, а вот в городе прохлада, а не пекучая жара. И летят те средь небоскрёбов в неизвестность, в никуда.

Смотрят те вниз, и люди там живут, будто им всем хорошо. Приглянулись, а там плоть, ведь город был живой, но со второго взгляда. И осознали двоя, что это разумная страна, да заговорила она с теми и промолвила на русском: «Не бойся, я не отпущу — ни во сне, ни наяву, ни тогда, когда попросишь. Никогда. И ты здесь навсегда». А потом на ифкуиль — одним и ёмким словом, подобно ДНК: если даже то слово коротко, то смысла в нём как в ДНК.

Но та двойка испугалась и умчалась чрез портал, ведь им очень было страшно, и они пришли назад на свой островок родной, где они сидели день, пока не увидели те тень, а это была плоть того самого существа, что заговорило с ними, снова призвав сдаться и покинуть райский остров, где всегда росли кусты из резиновой воды. Но товарщи не сдались, и они ушли в закат, вновь увидели порталы, из которых шло очень красное оно. Но зашли они в портал личный, свой, не тот, что ей принадлежал.

В Ниуэ пришли они, на полу гниют мозги.

Оказалось, что не мозг, а очень странный был нарост, раздавили его они и в лес почти пешком «пошли». Идут ребята, и идут, на меандры свои смотрят и поют. Страна: «Думали, избавились вы от меня, но без вас мне некуда, вы сейчас во мне, ребята, и даже остров тот стал мой. А для чего вы мне нужны? Потому что вы мои, вы стояли здесь веками, а я вас в музей-лабораторию запру и там долго изучу, и скоро вы меня узрите, оставшись со мною навсегда, и из меня вы не сбежите уже больше никогда». И услышали те два очень древних существа, и в лесу те скрылись, но там снова была плоть.

Те решили снова убежать, но уже в Полинезию, что Французская ещё.

А там были птицы с дыхалом на лбу, растенья, рыбы в небесах, и бактерии как руки, что готовы жрать зверей.

Пальмы там из света есть, и на ветвях их куски плоти есть, ведь она растёт с плодами, что птицам клювы отгрызали.

И разные формы принимали: ромб, квадрат и гексагон, сколько их — не сосчитать. Видов там так много, как будто столько нет нигде.

И друзья решили взять и новыми мозгами стать, стать чужою головой и скрыться. Но от неё не убежать.

Да разверзнули тела и одели те себя на головы двум людям. Но она всё равно их опознала и в портал тех затянула, и теперь они не в городе, а в её недрах, под землёй.

А под землями её очень боязно, темно. Каждый пол и потолок из плоти, а на стенах видны глаза, ведь там комната из мяса, где она тех двух ребят взяла и отростками к полу приковала, и теперь те с нею навсегда в вечном диалоге с ней, чтобы не сошли с ума, и в комнате, где изучает их она. Навсегда.