Сергей Поганкин. глава 37. Псков 1656

1656 год. Псков гудел, как улей. Не торговым гулом — другим. Военным. Тяжёлым. Железным.

С весны город стал центром сбора русских войск для похода на Дерпт . Сюда шли полки. Дворянские сотни. Стрельцы. Рейтары — конные, в железных латах, с карабинами. Драгуны. Пушкари. Кузнецы. Плотники. Хлебники. Квасники — те, кто кормил войско .

Улицы не вмещали всех. Стрельцы стояли в слободах. Дворяне — на постоях, по домам посадских. Лошади — в загонах, у коновязей, где придётся. Пахло — дымом, потом, кожей, лошадьми. Не псковским запахом — другим. Жёстким. Солдатским.

Сергей Поганкин не был воином. Он был купцом. Но война кормилась купцами. Без них — ни хлеба, ни соли, ни кваса, ни сухарей.

Он поставлял армии. Всё. Что нужно было для жизни. Лён — на мешки. Пеньку — на верёвки. Кожи — на ремни, на сапоги. Сало — на кашу. Соль — на всё.

Он знал, кого надо знать. Воевод. Дьяков. Приказчиков. Тех, кто расписывал подряды. Тех, кто принимал товар. Тех, кто платил.

В 1656 году из Пскова в полк боярина Трубецкого выдали артиллерию, зелье, свинец, ядра, лопаты, топоры . Металл. Кожу. Провиант. То, что шло через амбары Сергея.

Яким был рядом. Мальчишка. Но уже с отцом. Уже смотрел. Уже учился.

Он видел то, чего не видел раньше. Полки. Знамя. Стрельцов в красных кафтанах. Рейтар в блестящих латах. Обозы — длинные, скрипучие, с ядрами, с порохом, с сухарями.

Он видел лица. Солдат — усталых, серых, злых. Дворян — гордых, в шубах, с саблями. Воевод — важных, в высоких шапках, верхом.

— Тять, — спрашивал он тихо. — Война будет?

— Будет, — отвечал Сергей. Коротко. Без лишних слов.

— А мы победим?

Сергей молчал. Долго. Смотрел на полки. На знамёна. На всё это. Потом — отвечал:

— Победим. Или — нет. Наше дело — кормить. Наше дело — снабжать. А воевать — их дело.

Яким кивал. Запоминал. Навсегда.

Псковичи смотрели на полки с разным. Кто — с гордостью. «Наши идут. Побьют шведа». Кто — со страхом. «Опять война. Опять кровь. Опять горе». Кто — с надеждой. «Может, землю вернём. Может, торговля пойдёт. Может, легче будет».

А кто — просто смотрел. Молча. Как Сергей. Как все. Как свой.

Яким видел эти лица. Запоминал. Понимал: война — не только бой. Война — это всё. Голод. Страх. Надежда. Жизнь.

Шведы были рядом. За Нарвой. За границей. За рекой. Не абстрактные — живые. Те, с кем торговал Сергей. Те, кто покупал его лён. Те, кто платил серебром.

А теперь — враги. Те, с кем воевать. Те, кого надо побить.

Сергей знал их. Многих. По именам. По делам. По сделкам. И это было странно — знать врага как партнёра. Знать, что он не зверь. Что он такой же купец. Что он тоже хочет жить. Тоже хочет торговать. Тоже хочет мира.

Но война — войной. Торг — торгом. Сергей знал это. Как все.

Вечером — возвращались. Сергей и Яким. По улицам, забитым войском. Мимо костров. Мимо лошадей. Мимо всего.

Яким молчал. Устал. Впечатлений — много. Слов — нет.

Сергей тоже молчал. Как всегда. Но рука — на плече сына. Тяжёлая. Тёплая. Своя.

— Тять, — сказал Яким у двери дома.

— Что?

— Я хочу быть как ты. Кормить. Снабжать. Делать.

Сергей посмотрел на него. Долго. Молча. Как всегда.

— Будешь, — сказал он. Тихо. Твёрдо. — Поганкин.

И открыл дверь. В дом. К Февронии. К теплу. К жизни.