Человекобог

Равномерно-пугающий одинокий метр,
змеиная струйка дыма от свечи развеется ветром,
ангельский всадник встряхнет частицы полыни,
что украшают одиночество закрытой на все замки святыни.
Жизнь зажатая кулаком подающая надежды на падающую руку,
в углу замораживает время вьюгой имитацию юга,
паутинная лепнина кажется зажатым лотосом в чертежной сети,
терпение — навык, ожидание — сила, а  иногда, лучше просто уйти.
В погоню, за чем-то красиво увядшем,
что обеими руками колотит звенящий ящик,
но под силу, только запутаться в середине скомканных комнат,
которые забрасывают надолго в свой неотпускаемый омут.
И устало сузится глазное ущелье,
птицы сложат крылья на маленьком теле,
на своих деревьях тычущих в небо словно шпили,
бесчувственной слезой жизнь упадет в камочек пыли.
Пузырятся гноем, будто бусы пуза,
и завязываются в узел тоненькие узы;
бессмысленное слишком сильно опоясывает,
выструганный скелет лучше прятать под длинной рясой.
Сыпясь трещат стенки в домике песчаном,
зубодробительная краска выбивает с неба окрас,
приветствие завоевано отголосками прощания,
они берут в плен и выполняют смирно приказ.
И прощение виновато смотрит на обиду,
шарнирные глаза застывают на жертве клином,
пожирает сердце прожорливая аскарида;
шутовской король крестит смехом арлекина.
А можно ли скрыть божественное под человеческой тенью ?
Человек возомнил себя богом, чтобы оправдать греховозвышение;
задушен сын и из грудины палит дым,
ничего не прощается, и не простится святым.
Самоосуждение тонет в неподобающем наряде,
после тихой молитвы можно все забыть или наладить,
страдание кормит святость, а она превращает живость в труху,
дело не в святости, ведь святость потакает греху.
А от глубоко увиденного распада, человек тут же сразу опешил,
все таки трудно быть богом и смириться, что он изначально грешен.