Я смотрю в твои глаза

Я смотрю в твои глаза — там плещет пламя, но это не угли — там отсвет мой.
Мы гладим тоску не телами — дыханием, чтобы в тишине самой услышать удар — не осколок, чашу, где двое звучат, как одна струна.
Я пью этот гул, и жара пляска, а грусть — просто соль, что с руки сдувает она.

Я дышу не губами — провалом, где падать — лететь.
Твой холод — обман: он дразнит, чтоб жаром алым наполниться мне до самых ран.
Я не рву шёлк — я касаюсь, я чувствую, как ты рождаешься под рукой.
Твой выдох — мой берег без края, изгиб твоей шеи — мой дом и покой.

Я веду ладонью не по бедру — по тени, по свету, что сам течёт сквозь тебя.
Нам тесно в мире — мы выше, мы в пене, нам нужен только этот миг, любя без времени.
Я вхожу не в тело — я в сладкую тягу, в прибойную суть, где влажность губ — и я уже спелая, где стон — не мольба, а короткий путь назад — в себя, в твой первый вздох, где я не беру — я отдаю всё.

Разлука — лишь дрожь под кожей, как тень, что свеча съедает дотла.
Здесь, сейчас — мне ветер не поможет, мне нужна твоя ночь, чтобы жить без угла.
Твой взгляд — по изломам, мой — по ресницам, как по тёплой иконе без риз.
Мы дышим так, что мир становится нищим, а в этой бедности — только мы двое ввысь.

Я сжимаю веки — и слышу, как ты дышишь в такт.
Мой позвонок — твой палец.
Мы не себя нашли в этих сплавах — мы стали тем, что не снилось псалтыри.
Мы — луч, что греет, и волна, что гладит, мы — плоть и свет, и пауза между фраз.
Во мне сердце с твоим не бьётся — ладит, как поцелуй, что не кончится враз.

И в этом сне, где веки слиплись, где стон — не звук, а дрожащая нить,
мы оба поймём: мы не исправились, мы просто решили друг другом быть.
Не сгорим — удержимся светом, сплетясь в один узел, в один океан.
Мы — то, чего не было в заветах.
Но мы есть. Ты — там. И я — здесь. Сам.
Но ты — во мне. И я — твоя. Навсегда.