Артур Шопенгауэр и Евгений Онегин

Артур Шопенгауэр и Евгений Онегин
Близко познакомился я с Артуром Шопенгауэром в Ладисполи, маленьком курортном городке неподалёку от Рима. Он известен многим русским американцам, покинувшим родину в конце восьмидесятых годов: Ладисполи был пересылочным пунктом для беженцов.
Жили мы там неплохо, хотя и очень небогато. Свободного времени было много. Мы гуляли по улочкам итальянского городка, проводили время на чёрном песке средиземноморского пляжа, знакомились и мечтали о будущем.
Там я встретил девушку Вику. Она сидела на скамейке и читала книгу. Девушка была уже не столь молода — под тридцать, — но назвать её женщиной я как-то не решился бы. Было в ней что-то воздушное, неземное, отрешённое. Казалось, если раздеть её, то под кофточкой обнаружатся маленькие крылышки. Она была худенькая и очень симпатичная.
Попросив разрешения, я сел рядом. Она приветливо улыбнулась и даже подвинулась, освобождая мне место.
— Что читаешь? — спросил я.
— Шопенгауэра! — ответила она и тут же начала рассказывать о книге.
О Шопенгауэре я слышал и раньше, но знал его весьма поверхностно. Теперь мой интерес существенно возрос. Собственно говоря, не сам Шопенгауэр был мне так уж интересен: я просто понял, что именно он и есть ключ к сердцу девушки.
Она пригласила меня к себе домой. По дороге мы зашли в магазинчик, и я купил какие-то сладости. Вика жила в довольно большой квартире, которую делила с другой женщиной. Стояла осень, каменные полы были холодными. Работал керосиновый обогреватель — очень красивый, светившийся розовым огнём и совсем не пахнувший горючим. Думаю, этот обогреватель и был самым сильным впечатлением от моего первого визита.
Вика приготовила чай и ласково на меня посматривала. Возможно, она соскучилась по мужской ласке. И всё время щебетала о Шопенгауэре.
Я подвинулся ближе, положил руку ей на спину и погладил через кофточку. Там были два бугорка, которые могли бы оказаться крылышками, но полной уверенности не было.
Похоже, я понравился Вике. Руку мою она не убрала и даже подвинулась ещё ближе. Наша идиллия была прервана приходом её соседки по квартире.
Наша следующая встреча произошла уже в Нью-Йорке. Между встречами мы обменивались короткими сообщениями — в основном о том, как бы нам не потерять друг друга и встретиться в Америке.
Прошло уже полгода после нашей первой встречи. Вика жила в Бронксе, в маленькой квартирке, теперь уже одна, без соседей. Она была заметно рада нашей встрече.
Я спросил её:
— Будем знакомиться или сначала поговорим о Шопенгауэре?
— Давай знакомиться! Я так по тебе соскучилась!
Мы пошли в спаленку, разделись. Она была худенькая. На крылышки я внимания не обратил: у неё были другие, более привлекательные части тела. Несмотря на хрупкое телосложение, Вика оказалась девушкой энергичной и требовательной. Нам было очень хорошо вместе. До Шопенгауэра так дело и не дошло.
Больше встретиться с Викой не удалось — уж больно суетная была жизнь в Америке. Приходилось больше думать о том, как выжить и не пропасть в этой новой стране, чем об удовольствиях и Шопенгауэре.
Вика ушла в небытие. Где она сейчас? Выросли ли её крылышки? Иногда я виню себя за то, что потерял такую необыкновенную девушку, но обстоятельства жизни сильнее нас…
А вот Шопенгауэр вернулся! Вернулся неожиданным образом — через видео на YouTube. То ли моя больная совесть, то ли алгоритмы YouTube стали подкладывать мне ролики о Шопенгауэре. Он как будто кричал с экрана: «Ты что, меня забыл? Я тебе помог познакомиться с Викой, я бросил вас в объятия страсти, а ты меня даже толком не знаешь!»
Мне стало стыдно. Я по натуре человек совестливый. Думаю: нужно отдать должное Артуру. Посмотрю-ка я ролик.
И я не прогадал! Ролики были замечательные: о людских характерах, о том, как вести себя в сложных ситуациях, о том, почему не нужно бояться одиночества.
Я стал изучать творчество Шопенгауэра, но не как историк, а как писатель или поэт. Иногда поэт понимает больше, чем сухой историк. В результате этого исследования и появился мой рассказ о Шопенгауэре и Онегине.
Для начала несколько слов о самом Артуре. Он родился в 1788 году, умер в 1860-м, прожил семьдесят два года. Это один из крупных европейских философов XIX века. Его обычно называют пессимистом. Но мне он показался прежде всего разумным человеком, который многое понял о людях и не боялся говорить то, что думал.
Он считал, что человеком управляет не только разум. За нашими поступками стоят желания, влечения, воля, а разум нередко уже потом объясняет, почему мы поступили именно так. В его философии воля вообще лежит в основе мира. Это большое учение, и пересказывать его целиком я здесь не собираюсь. Меня больше заинтересовало то, что он говорил о нашей повседневной жизни.
Социальным психологом в нынешнем смысле он не был. Он не проводил опросов и экспериментов. Но о человеческих характерах, тщеславии, зависимости от чужого мнения, об общении и одиночестве писал так, что и сегодня узнаёшь знакомых людей. А иногда, к своему неудовольствию, и себя.
Образование у него было серьёзное. В Гёттингенском университете он сначала изучал медицину, потом перешёл к философии. Продолжил учёбу в Берлине, слушал Фихте и Шлейермахера. В 1813 году получил докторскую степень в Йенском университете. Занимался естественными науками, в том числе физикой и физиологией. Его интересовало и то, как человек мыслит, и то, как устроен организм, который мыслит.
Он знал французский и английский, читал античных авторов, изучал Платона и Канта. Был знаком с Гёте, работал над вопросами зрения и цвета. Очень интересовался индийской философией, читал Упанишады в латинском переводе. Любил читать, но считал, что чтение не должно заменять собственное мышление. Чужую мысль нужно обдумать, а не просто положить в голову рядом с сотней других.
Шопенгауэру предстояло оказать большое влияние на русскую мысль. Сама же русская культура долго оставалась на периферии его интересов — пока однажды он не познакомился с Евгением Онегиным.
Последняя фраза — уже начало моей фантазии. Я не знаю, читал ли Шопенгауэр «Онегина» на самом деле. Но вполне мог. И мне интересно представить, что получилось бы из этой встречи.
В 1840 году Роберт Липперт выпустил в Лейпциге переводы произведений Пушкина. Среди них был первый полный немецкий перевод «Евгения Онегина». Липперт был литератором и переводчиком, жил в России, общался с русскими писателями. Он знал Плетнёва, пользовался поддержкой Одоевского. Большой знаменитостью его назвать трудно, но в знакомстве немцев с Пушкиным он сыграл свою роль.
Перевод впоследствии сильно ругали. Однако, чтобы заинтересоваться человеком, которому скучно жить, не обязательно иметь перед собой безупречный перевод каждой строфы.
В 1851 году появились шопенгауэровские «Афоризмы житейской мудрости», вошедшие в книгу «Парерга и паралипомена». Меня особенно заинтересовала мысль о том, что человеку с богатым внутренним миром не скучно даже в одиночестве. У него есть собственные мысли, воображение, вопросы, замыслы. Ему не нужно всё время ждать, чтобы кто-то пришёл и его развлёк.
Здесь важно не перепутать богатый внутренний мир с хорошей памятью или запасом прочитанных книг. Можно многое знать и не знать, чем себя занять. А можно увидеть что-нибудь совсем обыкновенное и задуматься так, что дня не хватит. Услышать мелодию и захотеть написать музыку. Прочесть несколько строк и начать с ними спорить.
Шопенгауэр, кстати, оставлял место для утомления. Ум тоже устаёт. Поэтому «никогда не скучно» не стоит понимать как обещание на каждую минуту жизни.
Но тут я вспомнил Онегина. Он ведь не дурак. Почему же ему скучно? Неужели у него бедный внутренний мир?
Представим, что примерно такой вопрос задал Шопенгауэру русский, живущий в Германии. Пусть они встретились во Франкфурте в начале пятидесятых годов. «Афоризмы» уже вышли, а перевод «Онегина» существовал больше десяти лет.
Познакомить их мог, например, Юлиус Фрауэнштедт — литератор, философ и почитатель Шопенгауэра. Он общался с ним с 1846 года. Самого русского собеседника я выдумал. Мне нужен человек, который не побоится возразить Артуру.
Русский принёс книгу и сказал:
— Вот вы пишете, что человеку с богатым внутренним миром не скучно. А у нас есть Онегин. Он совсем не дурак, понимает людей, видит пустоту светской жизни. И всё-таки скучает. Видно, вы не совсем правы.
Шопенгауэр заинтересовался и прочёл книгу. Когда они встретились снова, русский спросил:
— Ну что? Как вам наш Евгений?
— Ваш Онегин достаточно умён, чтобы скучать в обществе, но недостаточно богат внутренне, чтобы наслаждаться одиночеством.
— Значит, вы всё-таки считаете его глупым?
— Нет. Ум и богатство внутренней жизни — не одно и то же. Он замечает, что привычные развлечения пусты. Но чем он может наполнить свою жизнь, когда от них откажется?
— Он пытался писать. Читал книги.
— И бросил. Писать оказалось трудно. Читать — тоже неинтересно. Он привык получать удовольствие готовым, а здесь нужно было самому работать. Его ум умеет отвергать, но ещё не научился создавать.
— А может, вы просто не понимаете русских? Вы немец, у нас другая натура. Вам достаточно книги и прогулки, а нам этого мало.
— Тогда почему русский Пушкин написал эту книгу, а русский Онегин не сумел написать своей? У них ведь одна национальность. Одному хватило дела на многие годы, другому нечем занять вечер.
— Но Пушкин — гений! Не все же могут быть Пушкиными.
— Конечно. Но заниматься музыкой, изучать природу, размышлять, чему-нибудь учиться можно и без гениальности. Нужно, чтобы вам самому было интересно. Онегину всё время требовалось что-нибудь извне. Когда привычные удовольствия перестали действовать, он решил, что жизнь исчерпана.
— Но он разочаровался в свете не без причины.
— Я с ним не спорю. Общество вполне может быть скучным. Однако из этого не следует, что скучны история, природа, искусство и собственная мысль. Он испытал несколько видов удовольствия и решил, что испытал жизнь. Его разочарование понятно. Его вывод слишком широк.
— Значит, он сам виноват?
— Я не судья. Его воспитали определённым образом. Приучили к развлечениям, к чужому мнению, к готовому порядку жизни. Он стал достаточно умён, чтобы этим порядком тяготиться, но ещё не научился жить самостоятельно.
— По-вашему, внутреннего мира у него вовсе нет?
— Есть. Но возможности и их применение — разные вещи. Можно иметь хороший инструмент и никогда на нём не играть.
Русский подумал и нашёл новое возражение:
— А Татьяна? В конце он ведь любит её. И любит сильно. Значит, душа у него живая.
— Конечно, живая. Иначе не было бы истории. Вопрос в том, почему он так поздно обнаружил, что с этой душой можно делать. Когда любовь была рядом, он её отверг. Когда стала недоступной — она заняла всё его существование.
— Вы уж слишком суровы к нему, Артур.
— Возможно. Но я не утверждаю, что объяснил всего Онегина. Я говорю о его скуке. Ваш Пушкин показывает гораздо больше: человека, который мог жить иначе, но не сумел вовремя понять ни себя, ни других.
— Значит, роман вам всё-таки понравился?
— Он меня заинтересовал. Ваш Онегин не опровергает мою мысль. Он помогает её понять. Человек может быть умным и при этом не иметь устойчивого занятия для ума и души. Такому человеку скучно даже среди удовольствий.
Шопенгауэр ещё раз перелистал книгу. Возвращать её ему пока не хотелось. Он собирался перечитать некоторые места. А русский уже подумывал, не достать ли ему другие произведения Пушкина.