Одна секунда

Ему восемнадцать. В кармане - письмо,
В кисете махорка, обрывок листа.
Он матери пишет: «Всё тихо. Тепло».
А дальше - молчанье. И строчка пуста.

Он пишет: «Не бойся. Кормёжка сносна.
Ребята хорошие. Скоро отбой».
А там, за окопом, грохочет война,
Какой он ещё не встречал пред собой.

До этого были подъём и вокзал,
Учебные стрельбы, казённая койка.
Сержант им команды вдогонку бросал,
И всё проходило привычно и бойко.

Но утром сказали: «Сегодня ваш бой».
И стало внезапно темнее рассвета.
Он долго смотрел на ладони свои,
Как будто искал в них простого ответа.

Качалась трава у разбитой межи,
Над полем спокойно текли облака.
И странно хотелось ему: «Не спеши…»
Сказать этой туче: «Побудь здесь пока».

Полз муравей по сухому ростку,
Тащил через пыль беловатую крошку.
И он вдруг подумал: «Как сильно люблю
Крыльцо и ведущую к дому дорожку».

И дом появился - как будто живой:
Окно, занавеска, скамья у сарая.
Ступенька скрипела под левой ногой,
А мать у калитки стояла, немая.

- Пятиминутная готовность.

Кто-то молча курил, кто-то взгляд опускал,
Другой вспоминал свою девушку Лиду.
А третий патроны в подсумке считал
И тихо ругался, спокойный по виду.

- Минута.

И стало ему в этот миг всё страшней,
Чем в детстве от пса за соседским забором.
Не стало ни песен, ни громких речей -
Лишь сердце стучало тяжёлым затвором.

Хотелось, чтоб кто-нибудь крикнул: «Отбой!
Ошибка! Не надо! Вернитесь обратно!»
Чтоб снова дорога вела их домой,
И всё оказалось простым и понятным.

Но небо молчало.
Комбат закричал.
Земля содрогнулась от близкого грома.
И каждый, кто рядом с ним утром лежал,
Рванулся вперёд, отрываясь от дома.

А он не поднялся.
Секунду.
Одну.

Но в этой секунде вместилась планета:
И мать у окна, и отец, и весна,
И мяч во дворе, и далёкое лето.

И девочка с белою прядью у щёк,
Которой признаться боялся так долго:
«Мне кажется, я бы любить тебя мог…»
Теперь те слова прозвенели осколком.

И вдруг - нерождённый, неведомый сын,
Которого, может быть, вовсе не будет.
И город, наполненный гулом машин,
И площадь, и дети, и мирные люди.

Они никогда не узнают его,
Не спросят, как звался, чего он боялся.
Но ради того, что ещё не пришло,
Он выдохнул тихо - и всё же поднялся.

Не стал он бесстрашным.
Не стал он другим.
В коленях всё так же дрожала тревога.
Но страх оставался по-прежнему с ним,
Как тень, неотступно шагая у бока.

Он встал.
И побежал.
Через грохот и дым,
Туда, где земля под ногами стонала.
И всё, что казалось великим таким,
Внезапно куда-то бесследно пропало.

Ни громких речей.
Ни красивых знамён.
Ни мысли о славе.
Ни ярости к смерти.

Лишь дом.
Только дом.
И ступенька при нём,
Которая ждёт у знакомой вам двери.

Он падал однажды.
Поднялся опять.
Ещё раз упал от взметнувшейся глины.
А рядом уже перестали кричать
Ребята, с которыми ехал в машине.

Он полз.
Поднимался.
И снова бежал.
Сжимая винтовку немевшей рукою.
И будто заклятье себе повторял:

«Домой.
Только выжить.
Вернуться домой».

Не знаю, дожил ли солдат до весны,
Дошёл ли потом до чужого Берлина,
Видал ли, как дети живут без войны,
Обнял ли он мать у родного камина.

Не знаю, сумел ли построить свой дом,
Растил ли детей, посадил ли рябину.
Но знаю: когда он рванул под огнём,
Он встал не за славу,
Не ради картины.

Он встал потому, что за далью дорог,
За дымом, за смертью, за этим ненастьем
Его дожидался родимый порог -
Такой неприметный,
Такой настоящий.

И если спросить, что солдат защищал,
Когда под огнём поднимался упрямо, -
Он, может быть, тихо бы только сказал:
«Ступеньку.
Окно.
И чтоб встретила мама».