Ной... Аккадская инженерная интерпретация размеров

«Ной»... +-- Аккадская инженерная интерпретация размеров ковчега--
[Мурат Горский...] Версия для печати  Скрыть  Удалить  Изменить


Глава первая.
Земля между рекамиУтро над великой равниной начиналось раньше человека.
Ещё не взошло солнце, а над полями уже лежал серый, едва заметный свет, и две реки, одна большая и полноводная, другая более беспокойная, медленно несли свои воды среди низких берегов, камышей и тёмной земли. Ночью было прохладно, но к полудню воздух снова станет тяжёлым, и над землёй поднимется такое марево, что дальние пальмы покажутся плывущими в воздухе.
На берегу уже работали люди.
Одни вытаскивали из воды корзины с илом, другие укрепляли берег свежей глиной. Чуть дальше несколько мужчин поправляли земляную стену канала. Канал был старый, и вода в этом году шла не так, как в прошлом. Где-то она стояла слишком высоко, где-то уходила в землю, не доходя до полей.
Старик, стоявший на насыпи, долго смотрел на воду.
— Надо углубить, — сказал он.
Молодой работник вытер рукавом лицо.
— Уже углубляли.
— Мало.
— В прошлом году хватило.
Старик посмотрел на него.
— В прошлом году была другая вода.
Молодой человек хотел что-то ответить, но промолчал.
Так говорили здесь о воде. О ней говорили больше, чем о царях, богах и войнах. Вода могла дать хлеб, а могла оставить после себя только треснувшую землю. Она могла поднять лодку к самому берегу, а могла за одну ночь смыть то, что строилось месяцами.
На равнине между реками человек с детства учился понимать воду.
Он знал, когда открывать затвор, когда закрывать, где насыпать глину, где оставить проход. Знал, что река не спрашивает, сколько труда вложено в поле. Знал, что земля, которую вчера считал своей, завтра может оказаться под водой.
И всё же люди строили.
Строили дома, стены, склады, храмы, дороги. Рыли каналы, соединяли поселения, перевозили зерно, считали меру земли и количество хлеба в амбарах. Они спорили, торговались, ругались, мирились, рождали детей и умирали, как будто жизнь должна была продолжаться всегда.
В одном из поселений, стоявшем несколько выше равнины, в это утро проснулся Ной.
Он долго лежал, не открывая глаз.
В доме было тихо. Только за стеной слышался голос женщины, разговаривавшей с кем-то во дворе, да редкий шум осла, которому, по-видимому, не понравилось утро.
Ной открыл глаза и посмотрел на деревянную балку над собой.
Дерево было старое.
Он знал каждую трещину на этой балке.
Когда-то его отец сказал ему:
— Дерево стареет медленнее человека, если его не оставлять на солнце.
Ной тогда был мальчиком и спросил:
— А человек?
Отец засмеялся.
— Человек стареет оттого, что слишком много спрашивает.
Теперь Ной был уже далеко не мальчиком и иногда думал, что отец ошибался. Человек стареет не от вопросов. Человек стареет от ответов, которые получает.
Он поднялся.
Во дворе жена уже готовила утреннюю пищу.
— Ты опять почти не спал, — сказала она, не поворачиваясь.
— Спал.
— Я слышала.
— Что?
— Как ты ходил ночью.
Ной сел у стены.
— Вода поднимается.
Жена остановилась.
— Где?
— Пока нигде.
Она посмотрела на него.
— Тогда почему ты говоришь, что она поднимается?
Ной не ответил сразу.
Он взял чашу с водой, сделал глоток и поставил её обратно.
— Потому что река изменилась.
— Река меняется каждый год.
— Не так.
Жена вздохнула.
Она давно знала этот голос. Когда Ной говорил коротко, без объяснений, лучше было не спорить сразу. Но это не означало, что она не будет спорить вообще.
— Ты опять был у реки?
— Был.
— И что видел?
— Людей.
— Только людей?
Ной посмотрел на неё.
— И животных.
— Каких?
— Стада ушли дальше от низины.
Она нахмурилась.
— Пастухи погнали.
— Нет.
— Откуда ты знаешь?
— Я разговаривал с одним из них.
Жена промолчала.
Ной поднялся.
На дворе уже становилось светлее.
За стеной дома начинался обычный день: кто-то кричал на осла, где-то ругались из-за воды, дети бегали между домами. Издалека доносился глухой стук молота.
Ной вышел на улицу.
Он остановился и посмотрел на поселение.
Ему нравилась эта земля.
Не потому, что она была красивой. Красота здесь была трудной. Летом земля становилась жёлтой, вода — тяжёлой и мутной, а солнце такое беспощадное, что человек искал тень даже возле собственной стены.
Но эта земля кормила людей.
Если правильно провести воду — будет хлеб.
Если построить хороший дом — будет семья.
Если запасти зерно — переживёшь плохой год.
Если построить стену — защитишься от разбойников.
Человек здесь всю жизнь делал одно и то же: видел опасность и строил против неё.
Ной пошёл к реке.
По дороге ему встретился старый мастер по имени Арам.
— Куда?
— К воде.
— Опять?
— Опять.
Арам улыбнулся.
— Ты думаешь, река тебя услышит?
— Нет.
— Тогда зачем ходишь?
Ной посмотрел на него.
— Чтобы услышать её.
Старик перестал улыбаться.
Они пошли вместе.
Некоторое время молчали.
Потом Арам сказал:
— Вчера приходили люди из северного поселения.
— Зачем?
— Хотят купить дерево.
— Много?
— Очень.
— Для чего?
— Говорят, будут строить новое хранилище.
Ной посмотрел на него.
— Большое?
— Говорят, большое.
— Арам, ты когда-нибудь видел хранилище, которое люди называли большим, а потом не жалели, что построили ещё больше?
Старик рассмеялся.
— Нет такого человека. Если человек строит дом, ему через год нужен второй. Если строит второй — ему нужен двор. Потом склад. Потом ещё один склад. А потом он умирает и говорит сыновьям: «Берегите всё, что я построил».
— А сыновья?
— Продают.
Ной тоже улыбнулся.
Они подошли к реке.
Здесь берег был выше, чем в других местах, и с насыпи открывался широкий вид. За водой начиналась низкая равнина. Там паслись стада.
Но сегодня Ной заметил то, чего не видел вчера.
Птиц было мало.
Очень мало.
А в камышах, где обычно слышался постоянный шум, стояла странная тишина.
Арам тоже это заметил.
— Что случилось?
Ной не ответил.
Он смотрел на противоположный берег.
Там, среди редких деревьев, двигалось стадо.
Овцы шли плотной группой.
Не туда, куда обычно их гнали.
Они поднимались выше.
А за ними шли ещё несколько коз.
Пастух пытался вернуть их назад, но животные не слушались.
— Видишь? — спросил Ной.
Арам прищурился.
— Да.
— Они сами идут.
— Может быть, пастух гонит.
— Он пытается остановить их.
Старик долго смотрел.
— Странно.
Ной ничего не сказал.
Они стояли молча, пока стадо не поднялось на возвышенность.
Только тогда Ной отвернулся.
— Пойдём.
— Куда?
— К мастерам.
— Зачем?
Ной посмотрел на него.
— Мне нужно дерево.
Арам усмехнулся.
— Для чего?
Ной снова посмотрел на реку.
— Пока не знаю.
И они пошли обратно.
К полудню жара стала такой, что даже работающие на канале люди начали уходить в тень. В поселении открывались лавки, появлялись торговцы, женщины несли воду, дети бегали по улицам.
Жизнь продолжалась.
И никто ещё не знал, что среди этих обычных дней уже началась история, о которой через много поколений будут говорить люди, не представляя себе ни этой земли, ни этих рек, ни запаха сырой глины, ни тяжёлого дыхания животных, уходивших с низких мест.
Никто ещё не знал, что скоро одному человеку будет поручено построить такое сооружение, какого здесь ещё не строил ни один человек.
И что для этого ему понадобится не только дерево.
Ему понадобится вера.
Терпение.
Знание.
И такая сила человеческого труда, перед которой даже самые большие стены городов покажутся небольшими.
Но в тот день Ной ещё ничего этого не знал.
Он только смотрел на реку.
И вода шла своим путём.

Глава вторая.
Люди, которые строилиК полудню город уже проснулся окончательно.
Утренний холод исчез, и улицы наполнились тем движением, которое начиналось здесь каждый день почти одинаково и всё же никогда не повторялось в точности. По узким проходам между глиняными стенами шли люди, везли корзины, тянули ослов, несли на плечах связки тростника. Из открытых дверей домов доносились голоса женщин. Где-то плакал ребёнок, где-то ругались двое мужчин, не поделившие место у колодца. Издалека, со стороны площади, слышался тяжёлый удар молота по меди.
Город жил работой.
Ной шёл медленно, останавливаясь то там, то здесь. Его знали многие, но не потому, что он занимал высокое место. Он не был царём, не был военачальником и не принадлежал к тем людям, перед которыми остальные обязаны были склонять голову.
Его знали потому, что он умел слушать.
Он мог долго разговаривать с земледельцем о воде, с пастухом — о животных, с мастером — о дереве, а со стариком — о том, что произошло двадцать или сорок лет назад.
Ной не считал это пустой тратой времени.
Он давно заметил одну вещь: человек, который умеет делать, почти всегда знает больше того, что способен объяснить.
Кузнец знает, когда металл готов принять удар.
Гончар знает, когда глина достаточно выдержала огонь.
Земледелец знает землю по запаху.
Пастух понимает стадо по одному движению нескольких животных.
И если спросить каждого из них, откуда он знает, ответ часто будет один:
«Вижу».
Но Ной понимал: это не просто видеть.
Это значит помнить.
Сравнивать.
Ошибаться.
Снова пробовать.
И потому он любил разговаривать с мастерами.
На краю города стояла небольшая мастерская, где работали два брата — Элам и Шуму.
Они занимались деревом.
Дерево в этих местах было дороже глины.
Глину можно было взять почти под ногами. Из неё строили стены, делали сосуды, кирпичи, перегородки, крыши.
Но хорошее дерево приходило издалека.
Его привозили караванами и сплавляли по рекам.
Каждое бревно имело цену.
Каждый хороший ствол старались использовать так, чтобы не пропала ни одна его часть.
Когда Ной вошёл в мастерскую, Элам сидел на низком деревянном помосте и рассматривал длинную балку.
— Опять ты, — сказал он.
— Опять я.
— Тебе что-то нужно?
— Мне нужно дерево.
Элам поднял голову.
— Всем нужно дерево.
— Мне нужно много.
Мастер усмехнулся.
— Это уже хуже.
Шуму, младший брат, находившийся у стены, рассмеялся.
— Он говорит «много», а потом спрашивает цену.
— Я сначала спрашиваю, что можно построить, — ответил Ной.
Элам положил ладонь на балку.
— Из дерева можно построить всё.
— Всё?
— Почти.
— А то, чего нельзя?
— Для этого нужна глина.
— А если и глины недостаточно?
Мастер посмотрел на него внимательнее.
— Тогда камень.
— А если и камня недостаточно?
— Тогда ты пришёл не туда.
Шуму снова засмеялся.
Ной тоже улыбнулся.
Но уходить не спешил.
Он подошёл к балке.
— Откуда?
— С севера.
— Сколько лежала?
— Три года.
— Хорошо высохла?
— Хорошо.
Ной провёл рукой по поверхности.
— Для чего бы ты её использовал?
Элам пожал плечами.
— Для крыши.
— А если она должна выдерживать очень большой вес?
— Тогда положил бы две.
— Рядом?
— Нет. Смотря какой вес.
— А если над ними ещё один этаж?
Теперь мастер перестал улыбаться.
Он посмотрел на Ноя.
— Что ты задумал?
Ной немного помолчал.
— Пока спрашиваю.
Элам поставил балку на место.
— Ты никогда не спрашиваешь просто так.
— А если мне действительно нужно узнать?
— Тогда скажу: сначала покажи, что строишь.
— Если бы я сам знал.
Мастер внимательно посмотрел на него.
— Тогда сначала узнай.
Ной кивнул.
Он не спорил.
В этом и была одна из причин, почему мастера его уважали.
Ной никогда не стыдился сказать: «Я не знаю».
На площади тем временем начался спор.
Двое торговцев кричали друг на друга из-за меры зерна. Вокруг них собрались люди. Один обвинял другого в том, что тот уменьшил меру. Другой клялся, что мера правильная.
Ной прошёл мимо.
Он не любил подобные споры. Не потому, что считал торговлю чем-то плохим. Напротив, город не мог жить без неё.
Зерно приходило из одного места, дерево — из другого, металл — из третьего. Камень шёл по воде. Масло, шерсть, кожа, сушёная рыба, финики, ячмень — всё переходило из рук в руки.
Город был огромной машиной, хотя никто не называл его машиной.
Один человек выращивал хлеб.
Другой строил лодку.
Третий делал колесо.
Четвёртый плавил металл.
Пятый считал запасы.
Шестой следил за водой.
И если один переставал работать, это иногда чувствовали сотни.
Ной часто думал, что величие человека заключается не в том, что он способен сделать один.
Величие начинается тогда, когда тысячи людей умеют делать разное и соединяют свою работу в одно целое.
К вечеру он вернулся домой.
Его сыновья сидели во дворе.
Они спорили.
Ной остановился у ворот и некоторое время слушал.
— Ты не можешь поставить её туда!
— Почему?
— Потому что она упадёт.
— Не упадёт.
— Упадёт.
— Тогда покажи.
Старший сын взял деревянную палку и поставил её между двумя камнями.
— Вот.
— Это не дом.
— А какая разница?
Ной вмешался:
— Большая.
Оба сына повернулись.
— Отец.
— Что вы строите?
— Ничего.
— Значит, спорите о том, чего нет?
Сыновья переглянулись.
— Мы хотим сделать навес.
— Для чего?
— Чтобы была тень.
— Тогда почему спорите о стенах?
Старший пожал плечами.
— Потому что он хочет сделать стену.
— А я хочу, чтобы ветер проходил, — сказал младший.
Ной посмотрел на них.
— Оба правы.
— Как это?
— Навес нужен для тени. Стена нужна для защиты. Но если вы построите стену там, где нужен ветер, получите не навес, а печь.
Сыновья засмеялись.
Ной сел рядом.
— Запомните одну вещь. Хорошее строительство начинается не с дерева.
— С чего?
— С вопроса.
— Какого?
— Что должно остаться после того, как вы закончили.
Они замолчали.
Ной посмотрел на сделанную ими конструкцию.
Она была маленькой, кривой и совершенно бесполезной.
Но ему она нравилась.
Потому что в ней уже было начало мысли.
Позже, когда сыновья ушли, жена принесла еду.
Они сидели молча.
Солнце опускалось.
На западе небо становилось красным, а над рекой уже собирался вечерний туман.
— Ты сегодня опять говорил о дереве, — сказала она.
— Да.
— Сколько тебе нужно?
Ной посмотрел на неё.
— Не знаю.
— Тогда зачем спрашивал?
— Чтобы узнать, сколько может понадобиться.
— Для чего?
Он не ответил.
Жена положила хлеб на стол.
— Ной.
— Что?
— Я знаю тебя много лет.
— Знаешь.
— Если ты начинаешь спрашивать мастеров о количестве дерева, значит, в твоей голове уже что-то построено.
Ной улыбнулся.
— В голове — да.
— А на земле?
— Пока ничего.
— Что это?
Он долго молчал.
— Я хочу построить место.
— Дом?
— Нет.
— Склад?
— Нет.
— Храм?
— Нет.
Она посмотрела на него с тревогой.
— Тогда что?
Ной поднял глаза.
— Я ещё не знаю, как это назвать.
Жена молчала.
За стеной дома прошёл человек. Потом ещё один. Где-то залаяла собака.
Ной вдруг сказал:
— Ты сегодня видела животных?
— Какие?
— Стада.
— Видела.
— Они изменили путь.
— Пастухи, наверное, перегоняют.
— Нет.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что пастухи шли за ними.
Жена задумалась.
— Ты думаешь, что-то случится?
Ной посмотрел в сторону реки.
— Я думаю, что что-то уже происходит.
— Что?
— Не знаю.
И это «не знаю» прозвучало у него совсем иначе, чем утром.
Ночью он снова вышел из дома.
Город спал.
Не совсем — в большом городе никогда не бывает полной тишины. Где-то двигались люди, где-то звенел металл, где-то плакал ребёнок. Но дневной шум ушёл, и теперь было слышно то, чего днём никто не замечал: ветер, шорох тростника, далёкий плеск воды.
Ной поднялся на возвышенность.
Перед ним лежала равнина.
В темноте она казалась бесконечной.
Он смотрел на неё долго.
Потом услышал шаги.
Это был старый Арам.
— Ты почему не спишь?
— Не спится.
Арам встал рядом.
Некоторое время оба молчали.
— Я разговаривал сегодня с пастухами, — сказал старик.
— И?
— Животные уходят с низких мест.
Ной не ответил.
— Они делают это уже несколько дней.
— Я знаю.
— Люди пока не замечают.
— Замечают. Просто не хотят замечать.
Арам посмотрел на него.
— А ты?
Ной долго смотрел на тёмную равнину.
— Я замечаю.
— И что будешь делать?
Ной ответил не сразу.
— Строить.
Старик нахмурился.
— Что?
— Пока не знаю.
— Опять это твоё «не знаю».
Ной улыбнулся.
— Иногда человек должен сначала понять, чего он боится, а потом уже решать, что строить.
Арам посмотрел на него внимательно.
— А ты боишься?
Ной не ответил.
Вдали, в темноте, раздался странный звук.
Несколько собак одновременно залаяли.
Потом всё стихло.
Ной поднял голову.
Над равниной стояло огромное ночное небо.
И среди множества звёзд светила Луна.
Она была ещё не полной.
Но Ной почему-то долго смотрел именно на неё.
А потом сказал:
— Нам нужно поговорить с мастерами.
— Завтра?
— Завтра.
— О чём?
Ной повернулся к нему.
— О большом строительстве.
Арам ничего не ответил.
Они ещё долго стояли рядом.
А далеко внизу, у самой реки, вода продолжала медленно двигаться в темноте, словно ей было всё равно, что люди уже начали замечать её перемену.

Глава третья. Мастера
На следующий день Ной пришёл к мастерским ещё до того, как солнце поднялось над стенами города.
Утро было тихим, и только у реки уже слышались первые голоса. В это время вода казалась совсем другой — спокойной, почти доброй. Её поверхность местами покрывал лёгкий туман, а камыши стояли неподвижно, будто всю ночь ждали рассвета.
Ной любил этот час.
В молодости он часто приходил к реке именно на рассвете. Тогда ему было чуть больше двадцати, и он мог часами сидеть на берегу, наблюдая, как меняется цвет воды. Отец однажды нашёл его там и сердито спросил:
— Ты собираешься работать или всю жизнь смотреть на реку?
Ной ответил:
— Я смотрю, чтобы понять.
Отец тогда засмеялся.
— Реку никто не понимает.
Но через несколько лет, когда отец заболел, он сам начал каждое утро выходить к воде.
Ной никогда ему об этом не напоминал.
Теперь отца давно не было.
Иногда Ной ловил себя на том, что, увидев какое-нибудь старое дерево или услышав скрип ворот, неожиданно вспоминает его голос. Не слова — именно голос. Человек уходит, а голос почему-то остаётся дольше всего.
Ной остановился у мастерской Элама.
Дверь была открыта.
Внутри пахло свежей стружкой.
Элам уже работал.
Он сидел на корточках возле длинной балки и осторожно снимал ножом тонкий слой древесины. Рядом лежали инструменты, каждый на своём месте.
Ной знал эту привычку.
Элам никогда не бросал инструмент где попало.
Когда-то он объяснил:
— Если нож лежит не там, где должен, значит, и мысль у мастера лежит не там, где должна.
Ной тогда рассмеялся.
Но Элам не смеялся.
Он вообще редко смеялся, хотя любил шутки.
Его отец был плотником и погиб много лет назад, когда при разгрузке тяжёлого бревна оно сорвалось и придавило ему ногу. Старый мастер прожил после этого ещё два дня.
Элам был тогда мальчиком.
Ной хорошо помнил тот день.
Он помнил и самого Элама — худого, перепачканного глиной, сидевшего возле дома и смотревшего, как мужчины молча выносят тело.
После похорон мальчик несколько дней не разговаривал.
А потом пришёл в мастерскую отца.
Никто не звал его.
Он сам вошёл, взял нож и начал строгать.
Так он стал мастером.
Теперь Элам был уже седым на висках, широкоплечим и медленным в движениях.
— Ты рано, — сказал он, не поднимая головы.
— Ты раньше.
— Я здесь всегда раньше тебя.
— Поэтому я и пришёл.
Элам наконец посмотрел на него.
— Что нужно?
— Позвать людей.
— Каких?
— Тех, кто умеет строить.
Элам отложил нож.
— Это много людей.
— Знаю.
— Зачем?
Ной сел на перевёрнутую корзину.
— Мне нужно построить большое сооружение.
Элам молчал.
— Насколько большое?
— Очень.
— Это не ответ.
— Я знаю.
Элам посмотрел на него ещё несколько мгновений.
— Когда человек говорит «очень большое», он обычно не знает, насколько.
— Поэтому я пришёл к тебе.
Мастер кивнул.
— Хорошо.
Он поднялся.
— Есть один человек.
— Кто?
— Барам.
Ной вспомнил.
Барам был каменщиком. В молодости он строил укрепления у реки, потом участвовал в восстановлении стены после большого размыва. Он был уже немолод, но руки у него оставались сильными.
— Он ещё работает?
— Если не работает, то всё равно скажет, что работает.
— Позови его.
— Он тебе не понравится.
— Почему?
— Потому что говорит правду.
Ной улыбнулся.
— Значит, понравится.
Элам посмотрел на него.
— Не всегда.
Барам пришёл через час.
Он был огромным человеком.
Не толстым, а именно большим — с тяжёлыми плечами, широкой грудью и руками, которые казались слишком крупными даже для его тела. Одна щека была рассечена старым шрамом.
Ной помнил, откуда он.
Когда-то, ещё молодым человеком, Барам вместе с другими рабочими восстанавливал плотину. Вода прорвала боковую стену, и его ударило камнем.
Он остался жив.
С тех пор говорил, что вода имеет память.
— Не имеет, — спорил с ним Ной.
— Имеет.
— Почему?
— Потому что если один раз найдёт слабое место, потом найдёт его снова.
Ной однажды ответил:
— Это не память.
Барам пожал плечами.
— Называй как хочешь.
Теперь он вошёл в мастерскую и огляделся.
— Что строим?
— Пока не знаю.
Барам посмотрел на Элама.
— Тогда зачем меня позвали?
— Потому что я знаю, что ты скажешь, — ответил Элам.
— А что?
— Что мы ничего не знаем.
Барам засмеялся.
— Хорошо. Значит, начинаем правильно.
Ной пригласил их сесть.
Через некоторое время пришли ещё трое.
Первым был старый Ханун — мастер по глине и кирпичу.
Он всю жизнь строил стены.
Его отец строил стены.
Дед строил стены.
Ханун шутил, что если когда-нибудь умрёт, то его сын сначала построит ему гроб, а потом ещё и стену вокруг него.
Вторым пришёл Зикар — человек, который занимался верёвками и канатами.
Он знал волокно лучше, чем многие люди знали собственных детей.
Он мог по одному изгибу определить, выдержит ли канат тяжёлую нагрузку.
Когда-то его младший брат погиб в реке.
Лодка перевернулась, а верёвка оборвалась.
С тех пор Зикар не доверял ни одной верёвке, пока сам не проверит её.
Третьим пришёл старик по имени Энки-рам.
Он почти не говорил.
Зато умел считать.
Не так, как торговцы на рынке, которые считали мешки и серебро.
Он умел считать расстояния, уклон, вес, количество материала.
Он мог взглянуть на стену и приблизительно сказать, сколько кирпича в ней лежит.
Ной знал его много лет.
Однажды, когда они были молодыми, Ной спросил:
— Как ты научился считать?
Энки-рам ответил:
— Ошибался.
— И всё?
— Да.
— Сколько раз?
Старик посмотрел на него.
— Достаточно.
Теперь все пятеро сидели перед Ноем.
Снаружи шумел город.
Кто-то в соседней мастерской распиливал дерево. На улице кричал торговец. За стеной ревел осёл.
Обычный день.
Ной посмотрел на людей перед собой.
Он вдруг понял, что знает каждого из них.
Не только их ремесло.
Их руки.
Их ошибки.
Их характер.
Элам не доверял сырому дереву.
Барам не доверял воде.
Ханун не доверял слабой глине.
Зикар не доверял канатам.
Энки-рам не доверял приблизительным числам.
И, возможно, именно поэтому Ной собрал их вместе.
— Я хочу построить сооружение, — начал он.
Барам сразу спросил:
— Для чего?
Ной посмотрел на него.
— Для сохранения жизни.
В мастерской стало тихо.
Ханун нахмурился.
— Какой жизни?
— Людей.
— Много?
— Да.
— Сколько?
Ной помолчал.
— Много.
Барам усмехнулся.
— Опять «много».
Ной посмотрел на него.
— Ты хочешь число?
— Конечно.
— Пока его нет.
Энки-рам впервые поднял глаза.
— Тогда сначала будет число.
— Да.
— А потом размер.
— Да.
— А потом материал.
— Да.
Старик кивнул.
— Тогда можно строить.
Барам засмеялся.
— Ты всегда был таким?
Энки-рам посмотрел на него.
— Каким?
— Спокойным.
— Нет.
— А каким был?
— Молодым.
Все рассмеялись.
Даже Ной.
Но смех быстро стих.
Ной поднялся.
— Представьте, что вам нужно построить дом.
— Обычный? — спросил Ханун.
— Нет.
— Тогда какой?
— Дом, который должен выдержать воду.
Барам перестал улыбаться.
— На воде?
— Нет.
— Тогда где?
— На земле.
— Значит, вода должна пройти вокруг?
— Возможно.
— А если поднимется выше?
— Поэтому нужно строить выше.
— Насколько?
Ной посмотрел на Энки-рама.
Тот уже начал мысленно считать.
— Если вода поднимется на столько, сколько поднимается при большом разливе, — сказал старик, — достаточно одного.
— А если выше?
— Тогда два.
— А если ещё выше?
Энки-рам посмотрел на Ноя.
— Тогда ты строишь не дом.
Ной кивнул.
— Именно.
Барам медленно поднялся.
— Что ты хочешь построить?
Ной подошёл к стене и взял кусок угля.
На глиняной поверхности он провёл длинную линию.
Потом вторую.
Потом третью.
Мастера молча смотрели.
Ной нарисовал прямоугольник.
— Это основание.
— Какое? — спросил Ханун.
Ной назвал размеры.
Все молчали.
Барам подошёл ближе.
— Повтори.
Ной повторил.
Камень, который лежал у ног Хануна, вдруг скользнул по земле.
Старик даже не заметил.
— Это слишком много, — сказал Элам.
— Да.
— Для одного сооружения.
— Да.
— Зачем?
Ной посмотрел на него.
— Потому что оно должно сохранить жизнь.
Элам долго смотрел на рисунок.
— Если такое строить, понадобится дерево.
— Знаю.
— Очень много дерева.
— Знаю.
— И люди.
— Знаю.
— И время.
Ной ничего не ответил.
Барам повернулся к нему.
— Сколько?
— Сколько чего?
— Времени.
Ной посмотрел на каждого из них.
— Столько, сколько потребуется.
Барам хмыкнул.
— Хороший ответ для человека, который ничего не знает.
Ной улыбнулся.
— Поэтому я и позвал вас.
В тот вечер они ещё долго сидели вместе.
Работа закончилась, но никто не спешил уходить.
Ханун рассказывал, как много лет назад, когда он был молодым, в городе рухнула стена. Тогда погибло несколько человек.
— Я потом всю ночь сидел возле неё, — сказал он. — Не потому, что боялся. Потому что хотел понять, где ошибся.
— Ты строил её? — спросил Ной.
— Нет.
— Тогда почему решил, что ошибся?
— Потому что я помогал.
Он помолчал.
— С тех пор я никогда не смотрю на стену только снаружи.
Зикар рассказал о брате.
Впервые Ной услышал эту историю полностью.
— Верёвка была хорошая, — сказал Зикар. — Я сам её делал.
— Почему оборвалась?
— Потому что была плохая.
— Но ты сказал, что она была хорошая.
— Тогда я так думал.
Он посмотрел на свои руки.
— После этого я понял: хорошая верёвка — это не та, которая выдерживает груз. Это та, которая выдерживает груз, когда человек ошибся.
Ной запомнил эти слова.
Барам рассказал о плотине.
О той самой, где его едва не убила вода.
— Мы построили стену правильно, — говорил он. — По всем правилам. Но вода пришла не туда, где мы её ждали.
— И что ты понял? — спросил Ной.
Барам долго молчал.
— Что вода не обязана уважать наши расчёты.
Энки-рам усмехнулся.
— А расчёты должны уважать воду.
— Вот за это я тебя и не люблю, — ответил Барам.
— Но всё равно слушаешь.
— Иногда.
Ной смотрел на них и чувствовал странное спокойствие.
Эти люди были очень разными.
Они спорили.
Не соглашались.
Порой раздражали друг друга.
Но у каждого за плечами была жизнь, которую нельзя было заменить никаким знанием из книги или словами старого человека.
Каждый когда-нибудь ошибался.
Каждый что-то терял.
Каждый однажды видел, как созданное человеческими руками рушится.
И теперь Ной понимал: именно такие люди ему нужны.
Не те, кто скажет:
«Да, всё возможно».
А те, кто скажет:
«Вот здесь невозможно. Вот здесь опасно. Вот здесь ты ошибся».
Он посмотрел на рисунок на стене.
Большой прямоугольник.
Пока только несколько линий.
Но эти линии уже требовали дерева, глины, канатов, рук, времени и труда многих людей.
А главное — они требовали ответа на вопрос, которого никто ещё не задал вслух:
зачем человеку строить такое огромное сооружение, если вокруг всё ещё спокойно?
Ной встал.
— Завтра начнём.
— Что? — спросил Барам.
— Считать.
Энки-рам кивнул.
— Правильно.
— А потом?
— Потом будем ошибаться.
Ной улыбнулся.
— А потом?
Старик посмотрел на него.
— Потом построим.
Они разошлись уже ночью.
Ной остался один.
Он вышел из мастерской и остановился на улице.
Над городом светила Луна.
Река вдалеке серебрилась между тёмными берегами.
Ной посмотрел на неё и вспомнил отца.
«Реку никто не понимает».
Он впервые подумал, что отец, возможно, ошибался.
Может быть, реку и не нужно понимать целиком.
Иногда достаточно понять, что она способна сделать.
А потом построить.
Ной поднял глаза к небу.
И впервые за долгое время ему стало страшно не от того, что он чего-то не знает.
А от того, что он уже начал понимать слишком многое.

Глава четвёртая. Место
На следующий день Ной проснулся ещё до рассвета.
Он не спал почти всю ночь.
Перед глазами снова и снова появлялись линии, которые он начертил углём на стене мастерской. Они были простыми — несколько прямых, пересекающихся под углом. Но за каждой линией уже стояли тысячи вещей: дерево, глина, канаты, лестницы, перегородки, люди, пища, вода, животные.
И место.
Именно о месте он думал больше всего.
Построить большое сооружение было трудно.
Построить его там, где оно действительно должно стоять, — ещё труднее.
Он вышел из дома, не разбудив никого.
На улице было прохладно.
Ной пошёл к восточной окраине поселения, где земля постепенно поднималась над равниной. Там росли редкие кусты, а дальше начиналась дорога, ведущая к старым полям.
Он ходил здесь мальчиком.
Когда-то отец приводил его сюда посмотреть на стада.
Ной вспомнил один давний день.
Ему было лет двенадцать. Они стояли на возвышенности, а внизу после сильного дождя блестела вода.
— Смотри, — сказал отец.
— Что?
— Вот здесь вода остановилась.
— Почему?
Отец показал рукой на небольшой естественный вал.
— Земля сама построила стену.
Ной тогда удивился.
— Земля умеет строить?
— Лучше человека.
— Почему?
— Потому что ей некуда торопиться.
Теперь, много лет спустя, Ной снова стоял на том месте.
Всё изменилось и почти ничего не изменилось.
Дорога стала шире.
Некоторые деревья исчезли.
Но возвышенность осталась.
Он долго смотрел вниз.
Отсюда была видна равнина.
И река.
Очень далеко.
Ной присел и взял в руки землю.
Она была сухой сверху, но под тонким слоем пыли оставалась влажной.
Он растёр её пальцами.
Потом поднялся.
— Здесь.
Позади него раздался голос:
— Что здесь?
Ной обернулся.
Это был Барам.
— Ты меня преследуешь?
— Нет. Я тебя знаю.
— Откуда?
— Если ты идёшь один так рано, значит, ищешь место.
Ной улыбнулся.
— И что ты скажешь?
Барам оглядел местность.
— Смотря для чего.
— Для большого строительства.
Барам медленно прошёл вперёд.
Он не спешил.
Проверил землю ногой.
Посмотрел вниз.
Потом поднял голову.
— Хорошее место.
— Почему?
— Высоко.
— Это главное?
— Нет.
Барам указал на равнину.
— Отсюда ты видишь воду.
— И что?
— Вода всегда должна быть видна тому, кто строит против неё.
Ной посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что человек начинает бояться воды только тогда, когда перестаёт её видеть.
Ной запомнил.
Через некоторое время подошёл Энки-рам.
Он нёс короткую палку и несколько верёвок.
— Ты уже измерял? — спросил Ной.
— Нет.
— Почему?
— Потому что сначала хотел увидеть.
Он воткнул палку в землю.
— Здесь будет край?
— Возможно.
— Тогда скажи размеры.
Ной назвал их.
Старик ничего не ответил.
Он натянул верёвку.
Потом ещё одну.
Отмерил расстояние.
Сделал отметку.
И снова проверил.
— Ошибка?
— Нет.
— Тогда почему проверяешь?
— Потому что я человек.
Ной улыбнулся.
— Это хороший ответ.
К полудню пришли остальные.
Элам долго стоял на возвышенности, прикрывая глаза ладонью.
— Здесь будет трудно доставлять дерево.
— Знаю.
— Дорога плохая.
— Улучшим.
— От реки далеко.
— Значит, сделаем пристань ниже.
— Это работа.
— Да.
Элам посмотрел на него.
— Ты понимаешь, сколько работы говоришь?
— Нет.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что если бы понимал, возможно, ушёл бы.
Барам рассмеялся.
— Вот теперь я согласен с ним.
Ханун молча осматривал землю.
Он подошёл к краю возвышенности и присел.
— Глина здесь хорошая.
— Для кирпича?
— Для всего.
Он взял землю, смочил водой из маленького сосуда, размял её пальцами.
— Видишь?
Ной посмотрел.
— Что?
— Не распадается.
— И?
— Значит, можно строить.
Зикар стоял чуть в стороне.
Он смотрел не на землю, а на небо.
— Ветер.
— Что ветер? — спросил Барам.
— Сильный.
— Сейчас?
— Всегда.
Ной посмотрел на него.
— Ты думаешь, это проблема?
— Я думаю, что ветер нужно учитывать.
— Как?
Зикар пожал плечами.
— Если ты строишь большую вещь, ветер становится ещё одним мастером.
Барам усмехнулся.
— У нас уже много мастеров.
— Этот не спрашивает разрешения.
Все засмеялись.
Но Ной не смеялся.
Он смотрел на равнину.
Ветер действительно шёл с юга.
Слабый.
Но постоянный.
Вечером Ной вернулся домой позже обычного.
Жена ждала его.
На столе уже стояла еда, но она не начинала есть.
— Ты где был?
— С мастерами.
— Целый день?
— Почти.
Она посмотрела на его руки.
Они были испачканы землёй.
— Ты сам строил?
— Пока нет.
— Тогда почему земля?
— Мы выбирали место.
Она долго молчала.
— Для чего?
Ной сел.
— Для того самого.
Она посмотрела на него.
— Ты решил?
— Да.
— И что это будет?
Ной посмотрел на неё.
— Большое сооружение.
— Я это уже слышала.
— Теперь я знаю, где оно будет стоять.
Жена опустила глаза.
— Ной, ты меня пугаешь.
Он не ответил.
— Ты всё время говоришь «большое», «много», «строить», «вода». Но я не знаю, что у тебя в голове.
Ной взял её руку.
— Я и сам ещё не знаю всего.
— Но знаешь главное?
— Да.
— Что?
Он посмотрел ей в глаза.
— Нужно сохранить жизнь.
Она долго смотрела на него.
— От чего?
Ной отвёл взгляд.
— От воды.
Она ничего не сказала.
В доме стало тихо.
За стеной проходили люди. Кто-то смеялся. Кто-то звал ребёнка.
Обычная жизнь.
Жена тихо спросила:
— Ты думаешь, будет потоп?
Ной ответил не сразу.
— Я думаю, что вода меняется.
— Вода всегда меняется.
— Да.
— Тогда почему ты боишься?
Ной посмотрел на неё.
— Потому что иногда человек видит перемену раньше, чем понимает её причину.
Она сжала его руку.
— А если ты ошибся?
Ной впервые за долгое время улыбнулся.
— Тогда у нас будет большое здание.
Жена рассмеялась.
— И что мы будем с ним делать?
— Не знаю.
— Опять.
— Опять.
Она покачала головой.
— Ты становишься похож на своего отца.
Ной замолчал.
Это имя всегда возвращало его в прошлое.
— Почему ты так думаешь? — спросил он.
— Он тоже никогда не отвечал сразу.
Ной улыбнулся.
— Он отвечал слишком поздно.
— Но часто правильно.
— Не всегда.
— Зато честно.
Они замолчали.
Ной смотрел на её лицо и вдруг подумал, как мало человек знает о тех, с кем живёт рядом.
Он знал её привычки.
Знал, как она просыпается.
Знал, когда она сердится.
Знал, как она улыбается, когда хочет скрыть тревогу.
Но не знал, что она думает сейчас.
И не спросил.
Потому что иногда любовь — это не вопросы.
Иногда это просто возможность молча сидеть рядом.
На следующий день начались измерения.
Энки-рам пришёл первым.
За ним — несколько молодых помощников.
Они натягивали верёвки, вбивали колышки, переносили отметки.
Работа казалась простой.
Но к полудню все уже устали.
Расстояние было огромным.
Один из молодых людей спросил:
— Зачем так много?
Ной услышал.
— Потому что меньше нельзя.
— Почему?
— Потому что мы строим не для одного человека.
Юноша пожал плечами.
— Для десяти?
Ной посмотрел на него.
— Для жизни.
Юноша не понял.
Но спорить не стал.
Вскоре пришли первые телеги.
За ними — рабочие.
И вместе с ними пришёл шум.
Много людей.
Много голосов.
Кто-то ругался из-за места.
Кто-то спрашивал, где поставить материалы.
Кто-то уже требовал воды.
Кто-то смеялся.
Кто-то смотрел на огромную размеченную землю и качал головой.
— Что здесь будет?
— Не знаю.
— Кто строит?
— Ной.
— Тот самый?
— Да.
— Зачем?
Никто не отвечал.
Потому что никто ещё не знал.
К вечеру на земле уже лежали первые материалы.
Несколько брёвен.
Глиняные формы.
Канаты.
Инструменты.
Камни.
Всё это казалось маленьким рядом с огромной пустотой, которую они собирались заполнить.
Ной стоял посреди размеченного пространства.
Элам подошёл к нему.
— Теперь можно начинать.
Ной кивнул.
— Завтра.
— Почему не сегодня?
Ной посмотрел на солнце.
Оно уже садилось.
— Потому что первое дерево должно лечь утром.
Элам удивился.
— Почему?
Ной ответил:
— Потому что большое дело должно начинаться при свете.
Мастер посмотрел на него.
— Это твой закон?
— Нет.
— Чей?
Ной немного подумал.
— Пока мой.
Элам кивнул.
Они остались стоять рядом.
Перед ними лежала пустая земля.
Но уже завтра она перестанет быть пустой.
И никто из них ещё не мог представить, сколько человеческих рук прикоснётся к этому месту.
Сколько разговоров здесь будет сказано.
Сколько споров.
Сколько ошибок.
Сколько деревьев придёт сюда издалека.
Сколько людей впервые увидят то, чего прежде не существовало.
А над ними медленно поднималась Луна.
Ной посмотрел на неё.
И снова подумал о воде.

Глава пятая. Первые брёвна
Утро пришло раньше людей.
Над равниной ещё стояла серая прохлада, когда первые птицы начали перекликаться в камышах. Река была почти неподвижна, только у самого берега вода медленно шевелилась, принимая в себя слабый свет. Ночь уходила нехотя, оставляя после себя холодную росу на глине и тёмные полосы влаги между полями.
Ной пришёл к месту строительства один.
Он не стал будить сыновей. Не позвал мастеров. Ему хотелось увидеть землю до того, как её заполнят люди, верёвки, деревья, глиняные корзины и шум.
На пустом месте лежали только несколько колышков, поставленных накануне, и натянутая между ними верёвка. В полумраке она казалась почти невидимой.
Ной остановился.
Теперь здесь должна была появиться постройка.
Он ещё не знал, как она будет выглядеть целиком. Знал только то, что она должна быть большой. Очень большой. И от этой мысли ему становилось не легче, а тяжелее.
За спиной послышались шаги.
— Ты опять пришёл раньше всех?
Это был Арам.
Ной обернулся и улыбнулся.
— Ты тоже.
— Я старше. Старикам сон долго не нужен.
— Или он им уже не приходит?
Арам усмехнулся.
— И это тоже.
Они немного постояли молча.
Потом Арам посмотрел на размеченную землю.
— Значит, сегодня начнём?
— Сегодня.
— А ты уверен?
Ной не ответил сразу.
— Нет.
Арам посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал.
— Это плохо? — спросил Ной.
— Нет. Плохо, когда человек уверен в том, чего не знает.
Ной снова посмотрел на землю.
— Тогда будем узнавать.
— Для этого и нужны мастера.
Издалека донёсся крик.
Появились первые люди. Двое вели осла, нагруженного верёвками. За ними шли ещё несколько мужчин. Потом показалась повозка.
Элам пришёл последним из мастеров. Он не спешил. В руках у него был небольшой деревянный молоток.
Ной посмотрел на него.
— Зачем молоток?
— Проверять дерево.
— Мы ещё не привезли дерево.
— Поэтому и взял. Сегодня проверю то, что привезут.
Барам рассмеялся.
— Он и человека молотком проверил бы, если бы человек был из дерева.
Элам спокойно посмотрел на него.
— А ты разве не проверяешь камень перед тем, как поставить его в стену?
— Проверяю.
— Тогда не мешай мне.
Барам снова засмеялся.
Ханун подошёл к разметке и присел на корточки. Он взял в пальцы землю, растёр её между ладонями и посмотрел на Ноя.
— Земля сухая.
— Это хорошо?
— Для работы — хорошо. Для основания — ещё ничего не говорит.
— Что нужно?
— Вода.
Ной удивился.
— Мы строим на сухом месте, а тебе нужна вода.
— Мне нужна такая вода, которую я сам принесу. Тогда я буду знать, сколько её.
Он поднялся.
— Сама земля нам ничего не скажет, если не заставить её.
В этот момент появилась повозка с первым деревом.
Она была невелика, но брёвна лежали на ней так плотно, что казалось, будто они сами удерживают друг друга. Мужчины остановились у края площадки. Лошади тяжело дышали.
Элам подошёл первым.
Он положил ладонь на одно из брёвен.
Провёл рукой по коре.
Постучал молотком.
Раз.
Другой раз.
Третий.
Прислушался.
— Это можно.
Один из рабочих спросил:
— А остальные?
— Сейчас узнаем.
Он проверял каждое.
Некоторые принимал. Некоторые откладывал.
— Это почему?
— Внутри сыро.
— Снаружи сухое.
— Мне не снаружи строить.
Рабочий пожал плечами.
— Если взять всё, работы будет больше.
Элам посмотрел на него.
— Если взять плохое, работы будет ещё больше.
Барам подошёл и потрогал отложенное бревно.
— Я бы его пустил на подпорки.
— На временные — можно.
— Значит, дерево не пропало.
— Дерево редко пропадает. Люди его портят.
Эта фраза понравилась Ною, но он ничего не сказал.
Он заметил другого человека, который стоял чуть поодаль и внимательно слушал.
— Кто это?
Элам повернулся.
— Мой помощник.
— Как зовут?
— Самаил.
Парень был молодым, лет двадцати, может быть немного старше. Он держался прямо, но явно старался не вмешиваться в разговор старших.
Ной подошёл к нему.
— Ты давно работаешь с деревом?
— С отцом с детства.
— Где твой отец?
Парень опустил глаза.
— Умер зимой.
Ной помолчал.
— От болезни?
— Нет.
Самаил посмотрел на брёвна.
— Дерево упало.
Элам бросил на него быстрый взгляд.
— С тех пор он не любит говорить об этом.
— Я могу говорить, — ответил Самаил. — Просто не люблю.
Ной кивнул.
— Тогда не надо.
И отошёл.
Через некоторое время на площадке стало тесно.
Пришли рабочие, возчики, люди с корзинами, несколько женщин, которые принесли воду и еду. Кто-то спорил о том, куда складывать дерево. Кто-то уже натягивал новые верёвки. Дети стояли в стороне и смотрели.
Вскоре появился и Хамму — человек лет пятидесяти, которого Ной видел на кирпичных работах в соседнем поселении.
— Мне сказали, здесь нужен человек, который знает, как поднимать тяжёлое.
Барам посмотрел на него.
— Ты умеешь?
— Если не умею, значит, долго не прожил бы.
— Хороший ответ.
— А ты кто?
— Тот, кто будет говорить тебе, куда ставить.
Хамму посмотрел на него с некоторым сомнением.
— А если я не соглашусь?
— Тогда ты будешь говорить мне, куда ставить.
Хамму засмеялся.
— Хорошо. Значит, договоримся.
Ной смотрел на них и понимал, что строительство уже началось, хотя первый настоящий брус ещё не лежал на месте.
Строительство начиналось с людей.
С их привычек.
С их споров.
С того, что один не доверял дереву, другой воде, третий верёвке, четвёртый земле, а пятый — самому себе.
И, возможно, именно поэтому всё должно было получиться.
Зикар тем временем проверял канаты.
Он натянул один между двумя деревянными столбами и попросил троих мужчин потянуть.
Канат выдержал.
— Ещё.
Мужчины потянули сильнее.
— Ещё.
Один из них посмотрел на Зикара.
— Зачем?
— Чтобы знать, когда он порвётся.
— А если не порвётся?
Зикар посмотрел на него.
— Тогда будем считать, что нам повезло.
— А если порвётся?
Зикар молча взял другой канат.
— Тогда будем знать, что этот был плохим.
Ной слышал эти слова и вспомнил то, что когда-то рассказывал Зикар о брате.
Он не спрашивал его об этом.
Некоторые вещи человек носит внутри всю жизнь, и не всякую ношу нужно помогать ему поднимать.
Энки-рам тем временем сидел на земле.
Перед ним лежали небольшие дощечки.
На каждой были нанесены знаки.
Он что-то пересчитывал, стирал, снова писал.
Ной подошёл.
— Уже есть ошибки?
Энки-рам поднял голову.
— Пока нет.
— Значит, будут.
— Конечно.
— Тогда зачем ты так стараешься?
Энки-рам посмотрел на него почти с удивлением.
— Потому что ошибка, которую заметили до строительства, — это ещё не ошибка.
Ной улыбнулся.
— А после?
— После она становится частью здания.
Ной сел рядом.
— Что ты считаешь?
— Длину первого основания. Расстояние между опорами. Сколько потребуется дерева. Сколько людей нужно на один подъём. Сколько времени займёт перевозка.
— Ты всё это можешь посчитать?
— Нет.
— Тогда почему считаешь?
— Чтобы узнать, чего я не могу посчитать.
Ной посмотрел на него.
Он всё чаще замечал, что лучшие мастера отвечают не так, как ожидаешь.
Они не обещали невозможного.
Они просто брались за то, что можно сделать сегодня.
К полудню солнце стало тяжёлым.
Земля нагрелась. Воздух над полем дрожал.
Рабочие сняли верхнюю одежду. Женщины раздавали воду. Лошади стояли в тени редких деревьев, тяжело двигая хвостами.
Ной тоже устал.
Он стоял возле разметки и смотрел, как мужчины устанавливают первые деревянные опоры.
Это были ещё не стены.
Даже не основание в полном смысле.
Просто несколько тяжёлых брёвен, уложенных так, чтобы их можно было связать между собой.
Но Ной уже видел в них не отдельные деревья.
Он видел направление.
Видел, как одно дерево должно держать другое.
Как нагрузка будет уходить в землю.
Как нижний ярус станет основанием для следующего.
Как там, где сегодня лежит одно бревно, через год могут стоять стены.
Если всё пойдёт хорошо.
Если дерево не подведёт.
Если земля выдержит.
Если люди не ошибутся.
Если вода...
Он остановил эту мысль.
Вода была далеко.
Пока.
— Ты опять смотришь так, будто видишь то, чего ещё нет.
Голос жены заставил его обернуться.
Она стояла неподалёку с корзиной.
— Я принесла еду.
— Ты сама пришла?
— А кто должен был?
— Я думал, ты останешься дома.
— Я думала, ты опять забудешь поесть.
Ной улыбнулся.
— Это возможно.
Она подошла ближе и посмотрела на площадку.
— Их уже много.
— Будет больше.
— Намного?
— Намного.
Она долго смотрела на рабочих.
— Ты знаешь, что делаешь?
Ной посмотрел на неё.
— Нет.
Она не испугалась ответа.
Только тихо сказала:
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что если бы ты сказал «да», я бы начала бояться.
Он рассмеялся.
Она тоже.
Но смех быстро закончился.
— Ты ведь понимаешь, что это изменит нашу жизнь?
— Уже изменило.
— Я не об этом.
Ной посмотрел на неё.
Она говорила спокойно, но в голосе была усталость.
— Ты собираешь людей. Покупаешь дерево. Нужны рабочие. Нужна еда. Нужна вода. Нужны животные, зерно, инструменты. Ты говоришь о здании, которое ещё никто не видел.
— Я знаю.
— И если ты ошибся?
Ной опустил взгляд.
— Тогда мы узнаем об этом слишком поздно.
Она молчала.
Потом сказала:
— Значит, не ошибайся один.
Ной поднял голову.
Она смотрела на него прямо.
— Возьми с собой тех, кто знает больше тебя.
Он кивнул.
— Именно поэтому они здесь.
— Тогда всё правильно.
Она поставила корзину на землю.
— Ешь.
— Сейчас.
— Нет. Сейчас.
Ной послушался.
На другом конце площадки Барам уже спорил с Хануном.
— Нельзя так.
— Почему?
— Потому что бревно будет давить на край.
— Оно не будет давить на край.
— Будет.
— Я рассчитал.
— Ты рассчитал землю, но не дерево.
— А ты рассчитал дерево, но не землю.
Они посмотрели друг на друга.
Ной невольно улыбнулся.
Элам, проходивший мимо, остановился.
— Что случилось?
— Барам говорит, что я неправ.
— Ханун говорит, что неправ я, — ответил Барам.
Элам посмотрел на обоих.
— Значит, всё идёт хорошо.
— Почему?
— Потому что если вы перестанете спорить, значит, вам уже всё равно.
Он пошёл дальше.
Спор продолжился.
К вечеру первое основание было связано.
Ничего величественного ещё не было.
Несколько брёвен лежали на земле. Между ними были закреплены канаты. Некоторые места пришлось переделать. Один узел Зикар заставил развязать и перевязать заново. Два бревна Элам забраковал. Ханун потребовал изменить положение одной опоры. Барам трижды заставлял людей переносить тяжёлый камень.
Рабочие ругались.
Потом смеялись.
Потом снова ругались.
Кто-то порезал руку.
Кто-то ушёл домой раньше.
Кто-то остался, потому что хотел закончить начатое.
Так прошёл первый день.
Когда солнце стало опускаться, Ной отошёл от площадки.
Он посмотрел назад.
Первое дерево уже не было просто деревом.
Оно стало частью того, чего вчера ещё не существовало.
Река на горизонте блестела в вечернем свете.
Ветер прошёл по траве, потом свернул к камышам.
Ной услышал далёкий крик птиц.
Он посмотрел туда.
Над низким берегом пролетела стая.
Птицы летели не к воде.
Они уходили от неё.
Ной долго следил за ними.
Потом повернулся к Араму, который стоял рядом.
— Ты видел?
— Видел.
— Они опять уходят.
Арам кивнул.
— Видел такое раньше?
Старик долго молчал.
— Нет.
Ной ничего не ответил.
На строительной площадке уже гасили огонь.
Люди расходились по домам.
Завтра они снова придут.
Будут брёвна.
Будут канаты.
Будет глина.
Будут споры.
Будут ошибки.
И будет работа.
Ной ещё раз посмотрел на реку.
Потом на первое основание.
Между ними было большое расстояние.
Пока.
Он пошёл домой.
А над землёй поднималась луна.

Глава шестая. Город
Город просыпался ещё до того, как солнце появлялось над равниной. Сначала в домах начиналось движение: кто-то поднимался с циновки, кто-то раздувал вчерашний огонь, кто-то открывал тяжёлую дверь, впуская прохладный утренний воздух. Потом оживали улицы. Из дворов выходили женщины с кувшинами, мужчины направлялись к каналам и полям, ремесленники открывали мастерские, а дети, которым уже не хотелось спать, выбегали на улицу и начинали свой бесконечный спор за право первыми занять солнечное место у стены. Над крышами поднимался дым, смешивался с утренним туманом и медленно растворялся в небе. Пахло влажной глиной, золой, свежим хлебом, навозом, рыбой и речной водой. Так начинался почти каждый день, и именно поэтому никто не считал его началом чего-либо важного.
Ной шёл по улице и смотрел на всё это с каким-то новым вниманием. Раньше он тоже видел город, но человек редко замечает то, среди чего прожил половину жизни. Теперь же ему казалось, что он впервые видит каждую стену, каждый двор, каждую лавку. Он думал о том, что все эти люди продолжат жить, даже если его собственные мысли давно уже вышли за пределы сегодняшнего дня. Они будут покупать зерно, чинить крышу после дождя, спорить о цене овцы, женить сыновей и выдавать замуж дочерей. Кто-то сегодня родится, кто-то умрёт. Кто-то впервые увидит человека, которого потом будет любить всю жизнь, а кто-то сегодня поссорится с братом из-за пустяка и только через много лет поймёт, что именно этот день был последним, когда они разговаривали. Жизнь никогда не спрашивала человека, готов ли он к тому, что принесёт следующий день.
На перекрёстке Ной встретил женщину с двумя кувшинами. Один стоял у неё на голове, другой она придерживала рукой. Рядом шла девочка лет десяти и несла небольшой сосуд, стараясь не расплескать воду. Девочка вдруг посмотрела на Ноя и спросила, действительно ли он тот самый человек, который строит большое сооружение за городом. Мать попыталась её остановить, но Ной разрешил спросить. Девочка хотела знать, правда ли, что его постройка будет больше храма. Ной ответил, что не знает. Тогда она спросила, зачем он вообще строит её. Ной задумался, потому что не всякая правда подходит для детского ответа. Он мог сказать, что выполняет приказ, но приказ ничего не объяснил бы девочке. Поэтому сказал только, что иногда человеку приходится строить то, чего ещё никто не видел, чтобы узнать, можно ли это построить. Девочка некоторое время размышляла над его словами, потом решила, что это странно, и мать увела её дальше.
Ной смотрел им вслед и вдруг вспомнил своего отца. В детстве он задавал ему почти такие же вопросы: почему стену ставят именно здесь, почему вода идёт по этому каналу, отчего один кирпич держится, а другой рассыпается, почему дерево трескается, почему один человек умеет делать вещь, которую другой не может повторить. Отец редко отвечал сразу. Он мог долго молчать, а потом сказать одно слово: «Смотри». Ной тогда не понимал, почему отец не хочет объяснять. Теперь понимал. Слова можно забыть, а увиденное остаётся. Земля, вода, дерево, руки мастера — всё это было для отца книгой, которую нельзя прочесть один раз и закрыть. Эту привычку смотреть Ной пронёс через всю жизнь и теперь особенно остро чувствовал её необходимость. Слишком многое вокруг него происходило без объяснений, и только внимательный человек мог заметить, что вчерашняя вода была одной, а сегодняшняя уже немного другой.
К рынку он подошёл, когда солнце уже поднялось над крышами. Здесь город становился шумнее. На площади теснились люди, ослы и повозки. Одни продавали зерно, другие рыбу, третьи раскладывали финики, лук, масло, шерсть, кожи и медные изделия. Воздух был густ от запахов. Рядом с торговцами сидели писцы, которым приносили записи о долгах и сделках. Кто-то громко спорил о цене, кто-то просил подождать с оплатой до сбора урожая, кто-то сообщал соседу новость из другого города. Рынок был не просто местом торговли. Здесь люди узнавали, что происходит в мире, который они никогда не увидят своими глазами. Купец, вернувшийся издалека, мог за один вечер рассказать больше, чем человек, проживший всю жизнь возле одного поля.
Ной остановился у лавки Ашшур-дина, торговца зерном. Они знали друг друга давно, но раньше почти не имели общих дел. Ашшур-дин был человеком крепким, уже немолодым, с короткой бородой и внимательными глазами. Он происходил из семьи земледельцев, но его отец однажды решил, что урожай слишком ненадёжен, и занялся торговлей. В первый же год он ошибся, закупив большое количество зерна перед обильными дождями. Урожай оказался богатым, цены упали, и семья потеряла почти всё. Однако старик не вернулся к полю. Он сказал сыну, что если не способен угадать, каким будет год, значит, должен научиться жить без угадывания. Ашшур-дин запомнил эти слова и всю жизнь торговал тем, что уже было в его руках, а не тем, что, по его мнению, должно было произойти завтра.
Когда Ной попросил большое количество зерна, торговец сначала назвал запас, который мог отдать сейчас, но Ной сказал, что этого недостаточно. Тогда Ашшур-дин спросил, сколько понадобится. Ной признался, что пока не знает. Торговец долго смотрел на него, а потом заметил, что человек, который строит огромное сооружение, покупает дерево, нанимает рабочих и при этом не знает, сколько ему потребуется зерна, либо знает что-то такое, чего не знает никто вокруг, либо сошёл с ума. Ной ответил, что, возможно, и то и другое. Ашшур-дин рассмеялся и неожиданно предложил дать больше, чем собирался. На вопрос почему он ответил просто: потому что люди Ноя вчера заплатили вовремя. Для него этого было достаточно. Ной понял, что именно на таких людях и держится город: не на великих словах, а на памяти о выполненном обещании.
Дальше он зашёл к женщине по имени Мили. Её в городе знали почти все, хотя мало кто знал её историю. Муж Мили был лодочником и несколько лет назад не вернулся из речного рейса. Никто точно не знал, что случилось с лодкой. Одни говорили о ветре, другие о столкновении, третьи считали, что он просто не рассчитал течение. Мили не любила ни одну из этих версий. Она никогда не говорила о муже плохо, но и не идеализировала его. После его исчезновения она сама стала кормить троих детей и научилась делать столько хлеба, сколько раньше делали две женщины. Она знала, сколько муки уйдёт на семью, сколько дров потребуется для печи, как долго можно хранить тесто в жару и сколько хлеба нужно оставить на случай, если вечером придёт неожиданный гость. Когда Ной спросил, сможет ли она печь для его работников, Мили не стала обсуждать его замысел. Она спросила только, сколько будет людей, и после короткого расчёта сказала, что понадобится ещё одна печь, хорошая глина, дрова, мука и несколько помощников. Ной спросил, достаточно ли этого. Она ответила, что нет: ещё понадобится терпение работников, которые будут ждать хлеб, не мешая тем, кто его печёт. Ной засмеялся, а Мили сказала, что все умеют строить — одни строят стены, а другие строят день. Эту фразу Ной запомнил.
Так он шёл по городу, и постепенно перед ним раскрывалась не торговая площадь, а целая человеческая жизнь. Возле кузницы старый мастер спорил с сыном о том, как правильно закалять медь. У стены сидел сапожник, который когда-то был солдатом и после ранения больше не мог ходить в дальние походы. Теперь он делал кожаную обувь и каждый вечер пересчитывал заработанные за день монеты. У небольшой мастерской мальчик лет двенадцати учился вырезать из дерева ручку для инструмента и никак не мог сделать её симметричной. Старый мастер сердился, но не прогонял его. Ной заметил, что мальчик снова и снова берёт нож, снимает тонкую стружку и пытается исправить собственную ошибку. Когда Ной спросил мастера, почему тот не сделает ручку сам, старик ответил, что тогда ручка будет готова сегодня, а мальчик ничего не научится завтра.
У каждого человека здесь была своя маленькая история, и почти все они казались совершенно незначительными. Но именно из них состоял город. Ной начал понимать, что если когда-нибудь случится то, чего он опасался, то исчезнут не только дома и поля. Исчезнут привычки. Исчезнет голос женщины, которая каждое утро зовёт детей домой. Исчезнет старик, который сорок лет ремонтирует лодки. Исчезнет мальчик, который сегодня впервые научился правильно держать нож. Исчезнут люди, которых никто не считал важными, потому что человек редко понимает ценность обычной жизни, пока она не становится воспоминанием.
После рынка Ной направился к реке. Там было спокойнее. У причала стояли лодки, пришедшие из разных мест. На одной выгружали сосуды с маслом, на другой — мешки с зерном. Возле старого деревянного ящика сидел Убар, один из самых опытных лодочников города. Ему было уже далеко за шестьдесят. Молодые иногда посмеивались над ним, потому что он слишком долго проверял лодку перед каждым выходом, но те, кто знал реку, никогда над ним не смеялись. Убар однажды потерял двух товарищей и после этого перестал доверять воде. Не потому, что боялся её, а потому, что слишком хорошо её знал.
Ной спросил, какая сегодня река. Убар ответил, что обычная. Тогда Ной спросил о вчерашнем дне, потом о позавчерашнем. Старик наконец отложил весло и сказал, что если Ной действительно хочет следить за рекой, пусть смотрит не только на воду, но и на берег. Вода может казаться прежней, а берег изменяется раньше. За сорок лет Убар видел реку после дождей и жары, в сильный ветер и в полное безветрие. Он знал, что вода редко предупреждает человека прямо. Она просто начинает делать то, чего раньше не делала. Ной спросил, что она делает теперь. Убар долго смотрел на течение и сказал, что ночью вода долго не успокаивалась, хотя ветра почти не было. Рябь шла против течения. Он видел такое прежде, но не смог вспомнить когда. Ной понял, что больше старик ничего не скажет. Иногда человек рассказывает не потому, что знает ответ, а потому, что прожил достаточно долго и научился не утверждать того, чего не может доказать.
Когда Ной возвращался домой, день уже клонился к вечеру. Город становился спокойнее. Рабочие возвращались с полей и мастерских, женщины готовили ужин, дети ещё некоторое время носились по улицам, пока их не начинали звать домой. В одном доме праздновали рождение ребёнка. В другом готовились к похоронам старика. Молодой человек, вероятно впервые за всю жизнь собравшись с духом, рассказывал отцу о девушке, на которой хотел жениться. Где-то супруги спорили из-за денег, а через соседнюю стену слышался смех. Всё это было настолько обыкновенным, что никто не мог представить, что именно такие вечера когда-нибудь станут частью далёкой памяти.
Ной остановился на возвышенности и посмотрел на город. С этого места он видел крыши домов, тонкие струйки дыма, поля, каналы и дальше — реку. Внизу, на строительной площадке, лежали первые брёвна. Они казались маленькими с такого расстояния, почти ничтожными. Но Ной знал, что завтра их станет больше. Потом появятся стены, опоры, новые уровни, помещения, склады. Появятся люди, которых он ещё не знает. Каждый принесёт с собой свою историю, свои руки, свои страхи и свои знания. И всё это придётся соединить в одном сооружении.
К нему подошёл старший сын и рассказал, что Барам просит ещё двадцать работников, Элам — больше дерева, а Зикар — больше канатов. Ной выслушал его и ответил, что всё найдут. Сын помолчал, а потом спросил, знает ли отец, сколько всего им понадобится. Ной честно сказал, что не знает. Сын неожиданно улыбнулся и признался, что ему стало легче: он уже начал думать, будто только он ничего не понимает. Ной положил руку ему на плечо и сказал, что теперь их двое.
Они долго стояли молча.
Внизу город продолжал жить своей жизнью. Где-то закрывались лавки, где-то ещё торговались, на реке постепенно гасли огни лодок. Над равниной поднималась луна, молодая и тонкая, почти прозрачная в вечернем небе. Ной смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на тёмную линию реки.
Он ещё не знал, что именно произойдёт.
Но впервые ему стало ясно другое: строить придётся не только против воды, которой он боялся. Придётся строить ради всего того, что сейчас находилось перед его глазами.
Ради города.
Ради людей.
Ради их обыкновенной жизни, которую они пока даже не считали драгоценной.

Глава 7. Вода
Вода в той земле никогда не была просто водой. Она кормила поля, наполняла каналы, несла лодки, давала рыбу и вместе с тем могла за одну ночь изменить жизнь целой семьи. Поэтому люди привыкли смотреть на неё без удивления. Ребёнок рано узнавал, когда можно заходить в реку, а когда лучше держаться подальше от берега; земледелец по цвету воды мог понять, что пришло с верховьев; лодочник замечал перемену течения раньше, чем её видели другие. Но всё это относилось к обычной воде — той, которую люди знали с детства и которая, несмотря на свой нрав, оставалась для них привычной частью мира.
В последние недели вода стала вести себя иначе.
Сначала никто не придал этому большого значения. После жарких дней уровень реки немного изменился, затем снова поднялся. В одном месте берег осыпался, в другом вода неожиданно долго стояла в старой канаве. На полях появились участки, которые дольше обычного не просыхали после полива. Земледельцы ругались на свои каналы, обвиняли соседей в том, что те неправильно открыли заслонки, спорили о том, кому принадлежит вода, и продолжали работать.
Только старые люди смотрели на реку дольше остальных.
Убар, старый лодочник, которого Ной встретил несколько дней назад, теперь почти каждый вечер приходил к одному и тому же месту у берега. Он садился на перевёрнутую корзину, ставил рядом короткую палку и долго молчал. Никто не спрашивал его, зачем он это делает. В городе Убара знали достаточно давно, чтобы понимать: если старик молчит, значит, он что-то замечает.
Однажды к нему подошёл молодой рыбак по имени Ишма. Его отец когда-то ходил с Убаром по реке и погиб вместе с двумя другими людьми во время внезапного переворота лодки. Ишма тогда был ещё ребёнком. С тех пор он научился рыбачить сам и унаследовал от отца небольшую лодку, залатанную в нескольких местах. Лодка была старая, но Ишма относился к ней бережнее, чем к собственной одежде.
— Ты опять смотришь на воду, — сказал он.
— Я смотрю на берег, — ответил Убар.
Ишма посмотрел туда же.
— А что изменилось?
Убар не сразу ответил. Он взял палку и ткнул ею в мягкую землю у кромки воды.
— Здесь вчера было суше.
— Вчера было жарче.
— Я знаю.
Ишма пожал плечами. Для него это объясняло всё.
Убар покачал головой.
— Вода редко делает то, чего от неё совсем не ждёшь. Она сначала делает то же самое, только немного иначе.
Молодой рыбак усмехнулся, не понимая, что ответить, и ушёл проверять свои сети. Убар остался один.
На следующий день несколько земледельцев пожаловались, что вода в одном из каналов поднимается слишком быстро. Старший над поливом сказал, что кто-то плохо закрепил заслонку. Её осмотрели, поправили и разошлись. Вечером вода снова поднялась.
В другом месте случилось почти то же самое.
Ной узнал об этом от Арама. Они стояли возле края поля, где недавно появилась широкая полоса тёмной влажной земли. Арам долго смотрел на неё, потом провёл ногой по поверхности.
— Здесь вчера проходили быки, — сказал он.
— И что?
— Сегодня они сюда не идут.
Ной посмотрел на поле. Действительно, стадо держалось ближе к сухой дороге. Несколько животных стояли неподвижно, повернув головы в сторону низины.
— Может быть, трава лучше там.
Арам покачал головой.
— Быки не знают, где лучше. Они знают, где можно стоять.
Ной ничего не ответил.
В последние дни он всё чаще замечал такие мелочи. Птицы стали устраиваться на ночлег выше обычного. Несколько пастухов перегнали стада с низких лугов раньше, чем делали это в прошлые годы. Собаки, привыкшие бегать возле воды, иногда возвращались от берега и ложились на сухой земле, словно не хотели приближаться к реке.
Но город продолжал жить.
На площади торговали зерном. Гончары выставляли свежие сосуды, женщины спорили о цене масла, дети гоняли друг друга между домами. В кузницах звенел металл, на строительной площадке Ноя слышались удары молотков. Люди не могли остановить жизнь только потому, что река несколько раз поднялась выше обычного.
Элам в тот день принёс Ною плохую новость. Несколько связок древесины, которые должны были прибыть утром, задерживались.
— Дорога размокла, — сказал он. — Колёса проваливаются.
— Насколько?
— Не настолько, чтобы нельзя было проехать. Настолько, чтобы потерять день.
Ной посмотрел на него.
— Один день?
— Сегодня один. Завтра может быть два.
Элам говорил спокойно, но Ной знал его достаточно хорошо. Когда мастер начинал считать не материал, а дни, это означало, что он уже думал о чём-то другом.
— Придётся искать другую дорогу, — сказал Ной.
— Я уже ищу.
Элам ушёл, а Ной ещё некоторое время смотрел ему вслед. Он всё больше понимал одну простую вещь: вода меняла не только реку. Она постепенно меняла дорогу, землю, работу людей, движение животных. Каждое изменение было маленьким, почти незаметным. Но вместе они складывались в нечто такое, чему он пока не мог дать названия.
Вечером домой он пришёл позже обычного.
Жена сидела у стены и перебирала зерно. Рядом лежала корзина с высушенными травами. Она подняла голову и некоторое время молча смотрела на него.
— Ты снова весь день был у воды?
— Не весь.
— Но думал о ней весь день.
Ной улыбнулся.
— Наверное.
Она отложила зерно.
— Люди уже говорят.
— О чём?
— О тебе. Одни считают, что ты строишь слишком большую вещь. Другие говорят, что ты знаешь что-то такое, чего не знают они.
Ной сел рядом.
— Я не знаю больше них.
— Тогда почему они думают иначе?
Он немного помолчал.
— Потому что я строю.
Она посмотрела на него внимательно.
— А ты уверен, что строишь то, что нужно?
Ной не ответил сразу.
Он вспомнил слова Элама о древесине, Барама о воде, Зикара о верёвках, Хануна о земле. Каждый из них знал свою часть работы. Но никто из них не знал, что произойдёт с рекой.
— Я уверен только в одном, — сказал он наконец. — Если мы ошибёмся, лучше ошибиться в том, что построили, чем в том, что не построили.
Жена ничего не сказала. Она снова взяла зерно и продолжила работу. Через некоторое время тихо произнесла:
— Тогда пусть твои мастера спорят с тобой.
— Они и так спорят.
— Хорошо.
Ной улыбнулся.
Ночью он долго не спал.
За стенами дома было тихо, но где-то далеко слышался шум реки. Иногда доносился лай собак. Потом всё стихало, и снова становилось слышно только воду.
Утром Ной отправился к строительной площадке ещё до прихода рабочих. Несколько быков уже стояли возле повозок. Самаил раскладывал инструмент Элама. Хамму ругался на упрямого осла, который никак не хотел отходить от кормушки.
Всё было как обычно.
И именно это тревожило Ноя больше всего.
Он поднялся на небольшое возвышение возле будущей стены и посмотрел в сторону низины. Там, где ещё недавно паслись животные, теперь было пусто. Только несколько птиц кружили над землёй, а затем одна за другой полетели дальше.
Ной долго следил за ними.
Потом заметил движение у дороги.
Сначала показалось, что это просто стадо. Но животных было слишком много. Они шли медленно, беспорядочно, иногда останавливались, затем снова двигались вверх по склону. Среди них были овцы, несколько быков, козы. Позади бежали собаки.
Никто их не гнал.
Пастухов рядом не было.
Самаил тоже увидел стадо.
— Откуда они идут?
Ной посмотрел на низину.
— Снизу.
Через некоторое время к ним подошёл Арам.
Он ничего не спросил. Просто посмотрел туда, куда смотрел Ной.
— Началось, — сказал он.
Ной повернулся к нему.
— Что именно?
Старик ответил не сразу.
— Не знаю.
Это было, пожалуй, самое тревожное из всего, что Ной услышал за последнее время.
Потому что Арам всегда находил ответ.
Они стояли молча, пока стадо медленно поднималось выше. Животные не знали, куда идут. Они просто уходили оттуда, где становилось опасно.
А далеко внизу, за полями, река продолжала течь.
С виду она была такой же, как всегда.
Только вода уже подошла ближе к дороге.

Глава 8. Сомнение
После того как животные начали уходить с низких мест, Ной стал замечать воду чаще, чем раньше. Не потому, что река изменилась каждый день, а потому, что теперь он смотрел на неё иначе. Он видел, как долго держится вода в придорожных ямах, как медленнее сохнет земля возле каналов, как некоторые тропы, которыми люди пользовались много лет, вдруг становятся неудобными. Для большинства это были мелочи, которые можно было исправить лопатой, новой доской или другим путём. Для Ноя эти мелочи постепенно складывались в одну картину, но картина эта оставалась неясной.
Он не любил неясность.
На строительстве всё было проще. Если бревно треснуло — его заменяли. Если верёвка была плохой — Зикар её отбрасывал. Если кирпичная кладка начинала оседать — Ханун находил причину. Даже спор Барама и Элама имел конец: один доказывал, где должна лежать опора, другой показывал, почему она не должна лежать там, и в конце они находили третье решение, которое устраивало обоих. В работе всегда существовала возможность проверить ошибку руками.
С водой было иначе.
Однажды утром Ной пришёл на площадку и увидел, что Барам стоит возле основания будущей стены, опираясь обеими руками на длинный шест. Рядом Хамму разгружал камни, а Ханун внимательно осматривал землю.
— Что случилось? — спросил Ной.
— Ничего, — ответил Барам.
Ной посмотрел на него.
— Когда ты говоришь «ничего», обычно что-нибудь случилось.
Барам усмехнулся.
— Земля стала мягче.
Ханун выпрямился.
— Не везде. Только с этой стороны.
Он показал рукой на место, где вчера стояли несколько повозок. Следы колёс были наполнены водой.
— Вчера этого не было, — сказал Ханун.
— Дождя не было, — заметил Ной.
— Вот именно.
Мастера переглянулись.
Ной присел и взял немного земли в ладонь. Она была влажной, тяжёлой и холодной.
— Что делать?
— Пока ничего, — ответил Ханун. — Наблюдать.
Ной едва не возразил, но остановился. Он вспомнил слова отца: «Не всякая работа начинается с того, что надо что-то сделать».
Поэтому они оставили это место до вечера.
К вечеру вода поднялась ещё немного.
Новость быстро разошлась по строительству, хотя никто специально её не распространял. Рабочие сами замечали изменения и начинали переговариваться. Один говорил, что это обычный подъём реки. Другой вспоминал год, когда вода уже поднималась так же. Третий утверждал, что в верховьях прошли сильные дожди. Никто ничего не знал наверняка, но каждый считал нужным иметь собственное объяснение.
Ной слушал их, не вмешиваясь.
Ему было важно слышать не только мастеров. Простые рабочие иногда замечали то, чего не замечал человек, привыкший смотреть на мир через расчёты и правила. Они проходили по земле каждый день, таскали тяжести, водили животных, ездили по дорогам и знали множество маленьких признаков, которые нельзя было записать на глиняной табличке.
Хамму однажды сказал ему:
— Если земля начинает плохо держать ноги, значит, скоро она начнёт плохо держать телегу.
Ной запомнил эту фразу.
Вечером он снова задержался на площадке. Рабочие ушли, только несколько человек собирали инструмент. Вдалеке уже зажигались первые огни города. Между домами тянулись тонкие полосы дыма, слышались голоса, иногда доносился смех. Жизнь продолжалась так спокойно, будто ничего не происходило.
К Ною подошёл его старший сын.
— Отец.
— Что?
— Люди спрашивают, зачем мы строим так высоко.
Ной посмотрел на него.
— А ты что им отвечаешь?
— Что ты велел.
— И что я велел?
Сын немного улыбнулся.
— Что сначала нужно построить, а потом объяснять.
Ной тоже улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
— А ты сам что думаешь?
Сын помолчал.
— Думаю, ты боишься.
Эти слова Ной не ожидал услышать.
Он посмотрел на сына и вдруг понял, что тот уже давно не ребёнок, хотя иногда ему хотелось продолжать видеть его именно таким.
— Да, — сказал Ной.
Сын удивился.
— Ты признаёшь?
— А что тут скрывать?
Они некоторое время стояли рядом.
— Я думал, ты уверен, — сказал сын.
— Уверенность и страх могут жить в одном человеке.
— А если ты ошибаешься?
Ной посмотрел на тёмную полосу реки.
— Тогда мы построим слишком большую вещь.
— И это всё?
— Нет. Мы потратим много дерева, труда, еды и времени. Люди будут смеяться над нами ещё долго.
Сын усмехнулся.
— Они уже смеются.
— Значит, нам есть чем их развлечь.
Они оба засмеялись, но ненадолго.
Ной положил руку сыну на плечо.
— Ошибиться страшно. Но иногда страшнее ничего не делать, когда не понимаешь, что происходит.
Этой ночью жена снова ждала его.
В доме было тепло. У стены лежали связки трав, возле очага стояла вода, а на низком столе оставалась еда, которую она сохранила для него. Ной сел, но есть сразу не стал.
Жена посмотрела на него и спросила:
— Что сегодня?
— Земля стала мокрой.
Она некоторое время молчала.
— И ты поэтому такой?
— Не только поэтому.
— Тогда скажи.
Ной провёл ладонью по лицу.
— Я не знаю, что будет.
Она кивнула.
— Вот теперь ты говоришь правду.
Он посмотрел на неё.
— А разве раньше я говорил неправду?
— Нет. Ты говорил то, во что хотел верить.
Ной опустил глаза.
Он знал её много лет. Она не говорила лишнего и редко спорила с ним открыто. Но если уж говорила, то обычно попадала туда, куда другие боялись смотреть.
— Ты думаешь, я ошибаюсь? — спросил он.
— Я думаю, что ты можешь ошибаться. Как любой человек.
— И всё равно позволяешь мне строить.
— Я не могу тебе запретить.
— Можешь.
Она покачала головой.
— Нет. Если я скажу тебе остановиться, ты остановишься только тогда, когда сам решишь, что должен остановиться.
Ной усмехнулся.
— Ты слишком хорошо меня знаешь.
— Я живу с тобой.
Они замолчали.
Потом жена сказала:
— Но я хочу знать другое. Если ты ошибся, что мы потеряем?
Ной посмотрел на неё.
Он мог назвать дерево, верёвки, камень, зерно, дни работы. Но всё это казалось теперь не главным.
— Время, — ответил он.
— Только время?
Ной долго не отвечал.
— И людей, которые работают со мной.
Она тихо вздохнула.
— Вот этого я и боюсь.
В последующие дни строительство продолжалось.
Ной не разрешил никому уменьшать работу из-за тревожных разговоров. Напротив, он потребовал от мастеров ещё внимательнее проверять каждую опору, каждую верёвку и каждый участок основания. Элам стал чаще проверять древесину, Зикар заставлял рабочих переделывать узлы, которые раньше считал достаточно хорошими, а Ханун начал вести отдельные отметки на стене, чтобы видеть даже самое небольшое изменение уровня земли.
Рабочие сначала ворчали, потом привыкли.
У каждого была своя причина терпеть Ноя. Кто-то получал хорошую плату, кто-то уважал мастеров, кто-то просто не хотел уходить с большой работы, обещавшей продлиться долго. А некоторые оставались потому, что им было интересно, чем всё это закончится.
Самаил был среди последних.
Он уже почти не походил на того молчаливого мальчика, которого Элам привёл на строительство. Он научился различать древесину по звуку, знал, каким концом бревно лучше положить к опоре, и мог заранее заметить слабое место там, где другой ещё ничего не видел.
Однажды Элам дал ему новый топор.
— Береги.
Самаил взял инструмент обеими руками.
— Почему мне?
Элам посмотрел на него.
— Потому что скоро ты будешь знать, зачем он нужен, лучше меня.
Самаил хотел что-то ответить, но промолчал.
Ной видел это издали и подумал, что строительство уже стало больше, чем просто работа. Оно начинало передавать знания от одного человека к другому, словно эстафету, смысл которой никто ещё не мог объяснить.
В тот же день в город пришла новая весть: несколько пастухов перегнали стада ещё выше. Один из них утверждал, что ночью вода дошла до места, где прежде никогда не стояла.
Другой говорил, что это невозможно.
Третий ругался на первого за то, что тот пугает людей.
Жизнь снова разделилась на тех, кто верил, и тех, кто не верил.
Ной не стал выбирать сторону.
Он просто пошёл к реке.
Убар уже был там.
Старик стоял на берегу и смотрел вниз по течению. Рядом лежала его короткая палка.
— Ты видел? — спросил Ной.
— Видел.
— Что скажешь?
Убар покачал головой.
— Пока ничего.
— Почему?
— Потому что вода ещё не сказала всего.
Ной посмотрел на него.
— Ты веришь, что будет хуже?
Старик долго молчал.
— Я верю воде меньше, чем раньше.
Это был странный ответ, но Ной понял его.
Они стояли рядом, пока вечер медленно опускался на реку. Вдалеке кричали люди, возвращавшиеся с полей. Где-то лаяла собака. На дороге скрипела телега.
Мир оставался прежним.
И всё же Ной впервые почувствовал, что привычный порядок вещей может оказаться не вечным.
Он поднял глаза к небу.
Там, над рекой и городом, спокойно появлялись первые звёзды.
Ной подумал о том, что человек всегда считает устойчивым то, что прожил рядом с ним достаточно долго. Дом, дорогу, реку, урожай, семью, жизнь. Пока всё это существует из года в год, кажется, что так будет всегда.
Но, может быть, именно это и есть самая большая человеческая ошибка.
Он повернулся и пошёл домой.
За его спиной река продолжала подниматься.

Глава 9. Ковчег
Строительство становилось всё заметнее с каждым днём. Сначала люди, проходившие по дороге, видели только несколько брёвен и яму в земле. Потом появились первые опоры, стены, длинные ряды связок древесины, склады камня и глины. Теперь же сооружение уже нельзя было принять за обычную постройку. Оно поднималось над землёй медленно, тяжело и упрямо, словно сама земля неохотно уступала ему место.
Рабочие привыкли к его размерам раньше, чем жители города. Для человека, который приходил туда каждый день, длинная стена постепенно становилась просто стеной, огромная балка — обычной балкой, а десятки повозок с материалом — частью ежедневной работы. Но стоило кому-нибудь из города увидеть строительство после нескольких недель отсутствия, как он останавливался и долго смотрел.
Так однажды поступил Ашшур-дин, торговец зерном. Он приехал с двумя повозками и, прежде чем спешиться, несколько раз оглядел сооружение.
— Ты собираешься построить здесь новый город? — спросил он у Ноя.
— Пока только место, где можно укрыться.
Торговец покачал головой.
— Если это место для укрытия, то я не хотел бы увидеть твоё место для жизни.
Ной улыбнулся.
— Может быть, ты его уже видел.
Ашшур-дин не понял, что он имеет в виду, но спорить не стал. Он приказал разгружать мешки с зерном.
Запасов становилось всё больше. Зерно хранили в сухих помещениях, поднимали выше земли, защищали от влаги и грызунов. Мили, пекарша, действительно получила новую печь. Она долго выбирала место, сама проверяла глину, ругалась с рабочими, если те клали кирпич неровно, и в конце добилась того, чтобы печь держала жар так, как ей было нужно. Теперь каждый день она отправляла на строительство хлеб.
Рабочие сначала шутили, что Ной строит не ковчег, а большой дом для пекарни. Потом перестали шутить, потому что хлеба требовалось всё больше.
Ной следил за всем этим, но старался не вмешиваться в работу людей, которые знали её лучше него. Он понял одну важную вещь: большое сооружение нельзя построить только большими решениями. Его держали сотни маленьких решений, принятых людьми в течение каждого дня.
Элам мог полдня выбирать между двумя брёвнами, хотя со стороны они казались совершенно одинаковыми. Ханун мог заставить рабочих разобрать часть стены, если замечал слабость в кладке. Зикар иногда отбрасывал целую связку верёвок, если считал, что волокно слишком сухое. Энки-рам постоянно что-то измерял и записывал на глине, а потом сердился, если кто-нибудь переставлял его инструменты.
— Ты считаешь всё, кроме людей, — однажды сказал ему Хамму.
Энки-рам поднял голову.
— Людей считать труднее.
— Почему?
— Потому что камень лежит там, куда его положили.
Хамму рассмеялся.
— А человек?
— Человек сначала соглашается, потом думает, потом делает по-своему.
— Вот теперь ты начал понимать жизнь.
Даже Барам стал меньше спорить с Эламом. Они по-прежнему могли провести полдня, доказывая друг другу очевидные вещи, но теперь знали, что оба хотят одного — чтобы построенное не развалилось.
Однажды вечером они стояли возле огромной балки, которую рабочие собирались поднять на следующий день.
— Слишком тяжёлая, — сказал Барам.
— Поднимем, — ответил Элам.
— Я сказал, что тяжёлая.
— Я услышал.
— Тогда почему улыбаешься?
— Потому что если бы она была лёгкой, ты бы пожаловался, что мы строим маленькую вещь.
Барам посмотрел на него и громко рассмеялся.
Такие минуты Ной любил больше всего. Они напоминали ему, что среди всей этой тяжёлой работы люди всё ещё оставались людьми.
Но сам он становился всё более молчаливым.
Размеры сооружения росли, и вместе с ними росло чувство ответственности. Когда первые брёвна лежали на земле, Ной мог ещё думать о них как о начале работы. Теперь, когда над землёй уже поднимались стены и появились внутренние помещения, он видел перед собой не просто строительство.
Он видел множество жизней, которые должны были однажды оказаться внутри.
Но кого именно он сможет спасти, Ной не знал.
И это мучило его.
Однажды ночью он снова пришёл к строительству один. Луна была невысоко, и длинные стены отбрасывали тени на землю. Ветер шевелил солому возле складов. Где-то в темноте фыркнула лошадь.
Ной прошёл внутрь.
Здесь уже чувствовался другой мир. Внешняя стена закрывала часть ветра, деревянные опоры образовывали ряды, между ними оставались широкие проходы. Пока всё было пусто, но Ной уже мог представить, как однажды здесь появятся люди, запасы, инструменты, животные.
Он остановился посреди помещения.
— Для чего всё это? — тихо спросил он самого себя.
Ответа не было.
Ной положил руку на ближайшую деревянную опору.
Она была тёплой после дневного солнца.
Он вспомнил отца. В детстве тот однажды привёл его к недостроенной стене и сказал: «Не спрашивай только, из чего она сделана. Спроси, зачем она стоит».
Тогда Ной не понял.
Теперь начинал понимать.
Стена была нужна не ради стены.
Ковчег тоже не был нужен ради самого ковчега.
Он был нужен для того, что должно было остаться после него.
На следующий день Ной собрал мастеров.
Энки-рам принёс свои расчёты. Элам разложил несколько деревянных образцов. Ханун принёс куски кирпича. Зикар — новые канаты. Барам пришёл последним, как обычно, и сразу спросил:
— Что сломалось?
— Пока ничего.
— Тогда зачем собрал?
Ной посмотрел на них.
— Потому что теперь мы должны решить, что будет внутри.
На некоторое время стало тихо.
До этого они думали о том, как поставить сооружение. Теперь предстояло решить, как сделать его пригодным для жизни.
Энки-рам первым развернул глиняную табличку.
— Если людей будет много, нужны проходы. Если запасов много — места для хранения. Если вода поднимется, всё тяжёлое должно находиться ниже.
— Не всё, — возразил Ханун. — Если нижние помещения намокнут, мы потеряем запас.
— Тогда часть запасов выше.
— А если верх будет перегружен?
— Поэтому я и считаю.
Барам посмотрел на Ноя.
— А животных куда?
Ной ответил не сразу.
— Я ещё не знаю.
— Тогда узнай.
Эти два слова остались у Ноя в памяти на весь день.
Вопрос животных становился всё важнее. Их количество вокруг города увеличивалось. Стада всё чаще уходили с низких пастбищ, некоторые дикие животные появлялись там, где прежде их почти не видели. Люди объясняли это по-разному. Кто-то говорил о нехватке травы, кто-то о хищниках, кто-то о необычной погоде.
Но Ной видел другое.
Животные искали место выше.
Он не пытался поймать их. Не приказывал пастухам собирать их. Чем больше он думал об этом, тем яснее понимал: если придёт беда, животные сами будут искать сухое место. Их поведением двигал не разум человека, а древнее чувство, которое заставляло живое уходить от опасности.
Вечером к строительству пришла жена Ноя. Она принесла пищу и долго смотрела на внутренние помещения.
— Ты уже знаешь, сколько здесь будет людей?
— Нет.
— Сколько животных?
— Тоже нет.
Она улыбнулась.
— Хорошо. Значит, хоть что-то ты ещё не решил.
Ной посмотрел на неё.
— Иногда мне кажется, что я должен знать всё.
— Ты не обязан.
— А если я ошибусь?
— Тогда твои мастера скажут тебе.
— А если ошибутся они?
Она поставила корзину на землю.
— Тогда скажешь им ты.
Ной рассмеялся.
— Значит, всё просто.
— Нет. Просто не бывает. Но можно не оставаться одному со своей ошибкой.
Он посмотрел на неё и понял, что именно этого ему иногда не хватало.
В тот вечер они долго сидели рядом. Она рассказывала о доме, о детях, о Мили, которая жаловалась на нехватку муки, о соседке, у которой заболел ребёнок, о том, что одна из старых женщин снова поссорилась с сыном из-за продажи овцы. Ной слушал и вдруг подумал, что весь этот огромный труд существует именно ради таких вещей.
Не ради дерева.
Не ради стен.
Не ради имени, которое когда-нибудь могли бы дать этому сооружению.
Ради того, чтобы люди могли продолжать спорить, печь хлеб, растить детей, ругаться, мириться, работать и смеяться.
Ночью пошёл слабый дождь.
Утром вода стояла на дороге.
Рабочие пришли позже обычного. Некоторые телеги не смогли сразу подняться на площадку, и пришлось укладывать под колёса доски. Хамму с несколькими людьми долго освобождал застрявшую повозку.
Ной стоял рядом и смотрел, как колёса медленно выбираются из грязи.
Ничего страшного не произошло.
Но когда повозка наконец поднялась на твёрдую землю, Ной почему-то почувствовал облегчение, которое показалось ему слишком сильным.
Он посмотрел вниз, в сторону реки.
Вода была уже у самой дороги.
И в этот день впервые никто из рабочих не сказал, что это просто дождь.

Глава 10. Семь
После дождя работа на строительстве изменилась. Не остановилась, но стала тяжелее. Земля возле Ковчега долго оставалась влажной, колёса телег глубоко входили в грязь, и теперь прежде чем подвести новую повозку к стене, рабочим приходилось укладывать на землю доски. Хамму говорил, что скоро они начнут строить дорогу только для того, чтобы доставлять материалы к самому строительству, и никто не смеялся над ним, потому что в его словах уже было больше правды, чем шутки.
Ковчег рос.
Его стены теперь были видны издалека, и жители города привыкали к ним так же, как когда-то привыкли к храмовым стенам и высоким воротам. Только это сооружение было иным. Оно не было храмом, дворцом или складом. В нём не было привычного назначения, которое можно было назвать одним словом.
Некоторые по-прежнему посмеивались над Ноем. Другие перестали смеяться, но всё ещё не понимали, зачем человеку понадобилось строить такую огромную вещь вдали от обычной дороги. Были и те, кто начал приходить посмотреть поближе. Они стояли за оградой, наблюдали за работой, задавали вопросы рабочим и уходили с разными ответами.
Сам Ной редко отвечал.
Не потому, что хотел что-то скрыть. Просто он сам ещё не знал всего.
В тот день Энки-рам позвал его внутрь.
— Посмотри.
Ной вошёл. В руках у мастера была глиняная табличка, исписанная множеством знаков.
— Я пересчитал пространство.
— И?
— Нам его не хватает.
Ной посмотрел на него с удивлением.
— Мы построили слишком маленький Ковчег?
Энки-рам впервые за долгое время улыбнулся.
— Нет. Мы построили слишком большой Ковчег для того способа, которым хотели его использовать.
Ной ничего не ответил.
Мастер развернул другую табличку.
— Если сделать одно большое внутреннее помещение, оно будет неудобным. Люди будут мешать друг другу, запасы окажутся разбросаны, животные будут беспокоиться, а вес распределится плохо.
— Значит, разделим.
— Да.
Энки-рам присел на землю и начертил палкой длинную линию.
— Представь, что всё это пространство — одно помещение. Вот здесь люди, здесь зерно, здесь вода, здесь животные. Каждый раз, когда что-нибудь понадобится, придётся идти через всё помещение.
— Понятно.
Он провёл несколько поперечных линий.
— А теперь разделим.
Ной посмотрел на рисунок.
— Стены?
— Не совсем. Перегородки. Часть из них должна быть лёгкой, часть — крепкой. Некоторые будут держать вес. Другие только разделят пространство.
— И всё это увеличит работу.
— Увеличит.
— Насколько?
Энки-рам поднял глаза.
— Настолько, что я пока не хочу говорить.
Ной рассмеялся.
— Тогда ты становишься похож на Хануна.
— Я учусь у лучших.
Вскоре пришли остальные мастера.
Барам выслушал расчёты и сразу спросил:
— А зачем нам внутренние стены, если внешние уже есть?
— Чтобы внешние стены не держали всё сразу, — ответил Энки-рам.
Барам нахмурился.
— Значит, вес пойдёт внутрь?
— Часть.
— А если вода ударит снаружи?
— Тогда внутренние опоры помогут сохранить форму.
Барам снова посмотрел на рисунок.
— Теперь мне нравится больше.
Элам, стоявший рядом, усмехнулся.
— Тебе нравится всё, что можно укрепить деревом.
— А тебе всё, что можно сделать из дерева.
— Потому что дерево умеет работать.
Ханун вмешался:
— А земля умеет ждать.
— Земля не умеет работать, — возразил Барам.
— Поэтому она до сих пор держит тебя.
Все рассмеялись, даже Энки-рам.
Ной смотрел на них и чувствовал, как постепенно возникает то, чего ещё недавно не было. У каждого мастера была своя часть знания, но теперь эти части начинали соединяться. Они уже не просто строили стены. Они создавали внутренний порядок.
Через несколько дней появились первые перегородки.
Они шли вдоль и поперёк, образуя большие помещения. Одни предназначались для людей, другие — для запасов. В некоторых местах оставляли широкие проходы, в других делали более узкие. Ной сначала удивлялся, почему Энки-рам не хочет сделать все помещения одинаковыми.
— Потому что жизнь не одинаковая, — ответил тот.
Это показалось Ною правильным.
Зерно требовало сухости. Вода — защиты. Инструменты должны были лежать там, где их можно быстро взять. Животным требовалось место, воздух и возможность не мешать друг другу. Людям нужно было пространство для сна, работы и движения.
Ковчег постепенно переставал быть пустой оболочкой.
Он начинал становиться местом.
Однажды утром Ханун пришёл с новым предложением.
— Мы должны поднять часть пола.
— Зачем?
— Земля.
Ной посмотрел на него.
— Мы уже выше земли.
— Недостаточно.
Ханун показал рукой на нижнюю часть сооружения.
— Если вода войдёт снизу, первым погибнет всё, что лежит прямо на полу.
Энки-рам сразу поддержал его.
— Я тоже думал об этом.
— Почему не сказал?
— Потому что сначала нужно было увидеть, сколько места мы потеряем.
Ной посмотрел на обоих.
— И сколько?
Энки-рам ответил:
— Немного.
— А получим?
— Много.
На следующий день начали делать приподнятые настилы.
Это была тяжёлая работа. Под них требовались дополнительные балки, крепления и расчёты. Зикар ворчал, что верёвки скоро будут нужны даже для того, чтобы привязать самих рабочих к стенам. Но работа продолжалась.
Самаил наблюдал за Эламом, когда тот устанавливал одну из балок.
— Почему здесь толще? — спросил юноша.
Элам не ответил сразу.
— Потому что здесь нагрузка больше.
— А почему мы не сделаем все такими?
— Потому что тогда Ковчег станет тяжелее, чем нужно.
Самаил задумался.
— Значит, нельзя просто сделать всё крепче.
Элам посмотрел на него.
— Вот теперь ты начал становиться мастером.
Ной услышал эти слова и запомнил их.
Вечером он рассказал о них жене.
Она сидела у очага и перебирала сухие плоды.
— Значит, даже крепость имеет предел?
— И у дерева, и у камня, и у человека.
— А у твоего Ковчега?
Ной улыбнулся.
— Его предел мы ещё ищем.
Она посмотрела на него внимательно.
— Ты всё ещё не знаешь, каким он будет?
— Нет.
— Тогда что ты знаешь?
Ной некоторое время молчал.
— Знаю, что он должен быть большим. Знаю, что должен держаться. Знаю, что внутри должно хватить места для жизни. А остальное мы узнаём по дороге.
Она кивнула.
— Может быть, так и строят всё самое большое.
В ту ночь Ной долго сидел у входа в дом.
Над городом было ясное небо. После дождей воздух стал чище, и звёзды казались ближе. Он смотрел вверх, вспоминая то, чему учился ещё в детстве. Люди всегда искали порядок в небе. По звёздам узнавали время посева, возвращение определённых ветров, начало сезона, путь караванов. Небо было для них не книгой, которую можно прочитать один раз, а чем-то, что нужно наблюдать всю жизнь.
Особенно часто повторялось одно число.
Семь.
Семь дней составляли привычный малый круг человеческой жизни, после которого начиналось новое. Люди замечали семь в разных повторениях природы и не всегда могли объяснить, почему именно это число так прочно вошло в их счёт. Для одних оно означало завершение малого периода, для других — порядок, который удобнее всего было помнить.
Ной не думал о нём как о тайном знаке.
Но он знал, что люди не случайно сохраняют числа, которые повторяются из поколения в поколение.
На следующий день он пришёл к Энки-раму.
— Раздели помещения на семь больших частей.
Мастер поднял голову.
— Почему семь?
Ной посмотрел на него.
— Не знаю.
Энки-рам некоторое время молчал.
— Хорошая причина?
— Пока единственная.
Мастер улыбнулся.
— Тогда посчитаем.
Они начали расчёт.
Семь больших частей не означали семь одинаковых помещений. Каждая должна была иметь своё назначение, а внутри некоторые из них можно было разделить ещё на меньшие пространства. Энки-рам снова и снова менял размеры, переносил линии, стирал их и начинал заново.
К вечеру он сказал:
— Так лучше.
Ной посмотрел на схему.
Теперь в ней впервые появился настоящий порядок.
Не всё было закончено, но стало ясно, что Ковчег будет состоять не из одного огромного пространства. Внутри него возникала система, где каждая часть зависела от другой.
Ной провёл пальцем по глине.
— А если мы ошиблись?
Энки-рам ответил:
— Тогда мы узнаем это раньше, чем вода.
Ной посмотрел на него и улыбнулся.
— Продолжай.
Вечером рабочие уходили с площадки медленнее обычного. Многие задерживались, рассматривая новые перегородки. Хамму спорил с Самаилом о том, где лучше хранить инструменты. Зикар проверял крепления. Барам ходил вдоль внутренних опор и время от времени стучал по ним ладонью.
А Ковчег впервые начал напоминать не просто огромное строение, а что-то, внутри чего действительно могла продолжаться жизнь.
Ной стоял у входа и смотрел на него до темноты.
Он всё ещё не знал, что произойдёт.
Но теперь впервые почувствовал, что Ковчег уже начал отвечать на вопрос, ради которого его строили.
Не как корабль.
Как убежище.
И где-то далеко, за полями, вода снова поднялась.

Глава 11. Вода приходит
Вода пришла не сразу.
Сначала она только изменила привычки людей. Там, где прежде проходили телеги, стало труднее ехать. Колёса глубже уходили в землю, быки останавливались, тяжело переставляя ноги, а возницы ругались на дорогу и на тех, кто отвечал за каналы. На низких полях вода задерживалась дольше обычного. После ночи земля не успевала просохнуть, и утром на ней блестели длинные полосы, похожие на неглубокие ручьи.
Люди всё ещё находили объяснения.
Кто-то говорил, что плохо открыли ворота канала. Кто-то винил соседнее поселение. Другие говорили, что год просто выдался влажным и через несколько дней всё изменится. В городе всегда находилось объяснение тому, чего человек не хотел бояться.
Но животные объяснений не искали.
Стада постепенно уходили с низких мест. Пастухи сначала сердились на них, потом перестали. Быки сами тянулись туда, где земля была твёрже. Овцы сбивались плотнее и поднимались выше. Лошади становились беспокойными, когда их вели к привычным пастбищам.
Однажды утром Арам пришёл к Ною и долго ничего не говорил.
— Что случилось?
— Ночью вода дошла до старого пастбища.
Ной поднял голову.
— До самого?
— До самого.
Они стояли возле стены недостроенного ковчега. Над ними поднимались тяжёлые деревянные конструкции. На нижнем уровне уже появились первые настилы. Барам проверял опоры, Ханун осматривал глиняные соединения, а Зикар натягивал новые канаты между двумя столбами.
— Ты видел воду? — спросил Ной.
— Видел.
— И?
Арам посмотрел на него.
— Она была там, где вчера её не было.
Ной ничего не ответил.
Этого было достаточно.
В тот же день к строительству пришло несколько новых людей. Они пришли не потому, что верили Ною. Просто работа была тяжёлой, а плата хорошей. Одни таскали дерево, другие носили глину, третьи помогали устанавливать настилы.
Среди них оказался человек по имени Ур-лама. Он был уже немолод, широк в плечах и хромал на левую ногу. Когда Ной спросил его, умеет ли он работать с деревом, тот усмехнулся.
— Дерево не умеет работать со мной. Это я с ним работаю.
Элам, услышав это, посмотрел на него и впервые за день улыбнулся.
— Оставь его, Ной. Такой мне нужен.
Ур-лама оказался хорошим работником. Он не задавал лишних вопросов, но видел то, что другие пропускали. Если бревно ложилось неровно, он замечал это раньше мастера. Если канат начинал ползти по дереву, он останавливал работу.
— Почему остановился? — спросил его однажды Хамму.
— Потому что узел думает, что он крепкий.
— А ты так не думаешь?
— Я ему не верю.
Хамму засмеялся, но Зикар, стоявший рядом, только кивнул.
Внутри ковчега становилось теснее. Не от людей — от самой конструкции. Перегородки появлялись одна за другой. Там, где прежде можно было пройти насквозь, теперь возникали отдельные помещения. Одни были предназначены для зерна, другие для воды и запасов, третьи оставляли свободными.
Энки-рам почти перестал разговаривать с людьми. Он постоянно что-то измерял, записывал на глине, стирал и начинал снова.
— Почему ты снова меняешь? — спросил его Ной.
— Потому что я сначала думал о пустом здании.
— А теперь?
— Теперь я думаю о том, что внутри него будет жить.
Ной посмотрел на него.
— И что изменилось?
Энки-рам провёл рукой по глиняной табличке.
— Всё.
Он показал на нижний уровень.
— Если здесь будет вода, люди должны иметь возможность подняться выше.
Потом показал на стены.
— Если здесь будут животные, им нужен воздух.
Потом на склады.
— Если мы запасём слишком много в одном месте, вес станет опасным.
— Значит, нужно распределить.
— Да.
— А если распределим неправильно?
Энки-рам впервые посмотрел прямо на Ноя.
— Тогда вода нам это объяснит.
Ной не любил такие ответы.
Но спорить не стал.
Ковчег уже переставал быть просто большим сооружением. В нём появлялась жизнь, хотя самой жизни внутри ещё почти не было. Люди строили места для тех, кого ещё не было. Делали проходы для тех, кто придёт потом. Оставляли пространство для воды, которой пока не было внутри.
Иногда Ной останавливался посреди этого огромного деревянного пространства и пытался представить его заполненным.
Люди.
Зерно.
Вода.
Животные.
Инструменты.
Дети.
Он не знал, сколько их будет.
Не знал, сколько потребуется еды.
Не знал, сколько времени они проведут внутри.
Эта неизвестность становилась всё тяжелее.
Однажды вечером жена нашла его наверху, где ветер был сильнее. Снизу доносились голоса рабочих. Последние телеги возвращались в город.
— Ты опять один.
— Здесь легче думать.
— Нет. Здесь легче думать, что ты один.
Ной посмотрел на неё и улыбнулся.
— Ты стала говорить как Элам.
— Это плохо?
— Нет.
Она подошла ближе.
— Сегодня в городе опять говорили о тебе.
— Что на этот раз?
— Что ты строишь слишком большой дом.
— Это уже говорили.
— Теперь говорят, что он нужен не для дома.
Ной промолчал.
— Ты испугался? — спросила она.
Он долго смотрел на реку.
— Да.
Она не стала спрашивать чего.
— Я тоже, — сказала она.
И они некоторое время стояли рядом.
Внизу кто-то громко позвал Зикара. Потом раздался смех. Рабочие ещё не расходились. Даже здесь, среди огромных брёвен и незаконченных стен, жизнь продолжалась обычным своим порядком.
Утром пришёл Ашшур-дин. С ним были четыре телеги зерна.
— Больше пока не смог взять, — сказал он.
— Почему?
— Люди начали покупать больше.
— Боятся?
— Не знаю. Может быть, просто хотят иметь запас.
Он помолчал.
— А ты?
— Что я?
— Тоже делаешь запас?
Ашшур-дин посмотрел на Ноя.
— Я всю жизнь делал запас.
Ной ничего не ответил.
Торговец ушёл, а зерно отправили на верхний склад.
Через несколько дней в городе начали происходить вещи, которые сначала никто не связал между собой.
Несколько семей переселились из низких домов к родственникам, жившим выше. Один хозяин перевёл коров на возвышенность. Рыбаки стали возвращаться раньше. Женщины дольше стояли у колодцев, проверяя воду. Дети перестали играть возле некоторых каналов, потому что там стало опасно.
Но рынок всё ещё работал.
Пекарни всё ещё топили печи.
Кузнецы всё ещё били молотами.
Мили всё ещё пекла хлеб для рабочих.
Люди продолжали жениться, ссориться, покупать зерно, чинить обувь и ругать соседей.
Город не хотел прекращать свою жизнь только потому, что вода изменила своё поведение.
Ной иногда думал, что именно это и было самым страшным.
Не вода.
То, что человек способен увидеть опасность и всё равно утром открыть дверь своей мастерской, поставить на огонь горшок, позвать детей и начать обычный день.
Однажды вечером он снова пришёл к реке.
Убар сидел на старой лодке, вытянув ноги.
— Ты всё ещё здесь? — спросил Ной.
— А куда мне идти?
Ной сел рядом.
Река была тёмной. На поверхности отражались редкие огни.
— Она поднялась, — сказал Ной.
— Знаю.
— Насколько?
Убар посмотрел на берег.
— Сегодня утром вода была здесь.
Он показал рукой.
— Завтра может быть там.
— Ты думаешь, она поднимется ещё?
Старик долго молчал.
— Я думаю, что вода уже перестала спрашивать нас, что мы думаем.
Ной посмотрел на него.
— А что делать человеку?
Убар пожал плечами.
— Слушать.
— Что?
— Землю.
Ной ничего не сказал.
— Вода говорит громко, — продолжил старик. — Но земля говорит раньше.
Они посидели ещё немного.
Когда Ной возвращался к ковчегу, он увидел животных.
Несколько овец уже стояли возле нижней дороги. Их никто не гнал. Пастух шёл далеко позади и что-то кричал им, но овцы не возвращались.
Потом показались два быка.
Они остановились, посмотрели на дорогу и медленно пошли вверх.
Ной остановился.
Он вспомнил слова Арама.
Быки знают, где можно стоять.
В ту ночь он долго не спал.
А утром сказал мастерам:
— Нам нужно закончить всё, что можно закончить.
Барам посмотрел на него.
— До какого дня?
Ной не ответил.
Энки-рам поднял голову от своей таблички.
— Ты знаешь, сколько у нас времени?
— Нет.
— Тогда почему торопишь?
Ной посмотрел на него.
— Потому что времени может оказаться меньше, чем мы думаем.
Никто не стал спорить.
Работа началась ещё до восхода солнца.
Дерево поднимали на верхние уровни. Проверяли крепления. Переносили мешки. Укрепляли стены. Зикар заменял старые канаты новыми, хотя старые ещё казались крепкими.
К полудню пошёл дождь.
Сначала мелкий.
Потом сильнее.
Рабочие остановились, но Ной не велел уходить.
Они стояли под навесами и смотрели, как вода собирается на земле.
Через некоторое время Хамму сказал:
— Вчера здесь было сухо.
Никто не ответил.
Дождь продолжался.
Вечером Ной спустился в город.
Он шёл медленно, не торопясь домой.
На улице горели огни. Из домов доносились голоса. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись. Женщина звала мужа. Старик закрывал дверь. Из пекарни пахло горячим хлебом.
Всё было как прежде.
И всё уже было не так.
Ной остановился посреди улицы.
Перед ним пробежали двое детей. Они смеялись, толкая друг друга. Один споткнулся, упал, другой помог ему подняться.
Ной смотрел им вслед.
Он вдруг понял, что запомнит их.
Не имена — он их не знал.
Не лица — через много лет лицо могло забыться.
Он запомнит сам момент.
Двое детей.
Улица.
Вечер.
Смех.
И вода, которая уже была рядом.
Он пошёл дальше.
В ту ночь он сказал жене:
— Если придёт время, мы не будем торопиться.
Она посмотрела на него.
— Почему?
Ной долго молчал.
— Потому что есть вещи, с которыми нельзя расставаться быстро.
Она ничего не спросила.
Только взяла его за руку.
А за стенами дома всю ночь шёл дождь.
И впервые за всё время люди в городе проснулись не от работы, не от крика торговца и не от шума животных.
Многие проснулись от воды.

Глава 12. Семь дней
Наутро дождь прекратился.
Но город уже не был прежним.
Вода стояла в низких улицах, собиралась возле стен домов, блестела в колеях дорог. Там, где ещё несколько дней назад проходили телеги, теперь приходилось обходить лужи и вязкую грязь. Некоторые ворота были подняты выше, чем обычно, а возле домов лежали доски, которыми люди пытались проложить сухой путь.
Ной вышел рано.
Он не пошёл к ковчегу.
Впервые за много месяцев ему не хотелось смотреть, что ещё осталось сделать. Он знал: мастера закончат без него. Барам проверит опоры. Элам осмотрит дерево. Зикар пройдёт по всем канатам. Энки-рам снова будет считать и перепроверять то, что уже считал вчера. Каждый из них знал свою работу лучше, чем Ной.
Он пошёл в город.
Улица была почти пустой. Только возле одной стены женщина набирала воду в сосуд, а старик медленно вытаскивал из грязи тележку. Двое мальчиков стояли рядом и спорили, чья очередь толкать.
— Помочь? — спросил Ной.
Старик посмотрел на него.
— Если можешь.
Ной взялся за край телеги. Вместе они вытащили её на сухое место.
— Спасибо, — сказал старик.
Ной кивнул и пошёл дальше.
Он подумал, что через несколько дней этот старик, возможно, не вспомнит его.
А Ной запомнит его.
Почему — он и сам не знал.
На рынке было тише, чем обычно. Торговцы всё ещё раскладывали товары, но многие лавки оставались закрытыми. Ашшур-дин стоял возле мешков с зерном и разговаривал с двумя покупателями.
Увидев Ноя, он поднял руку.
— Подожди.
Когда разговор закончился, он подошёл.
— Всё готово?
— Почти.
— Это хорошо.
Ашшур-дин посмотрел на небо.
— Только вот не знаю, что теперь считать хорошим.
Ной хотел что-то ответить, но не нашёл слов.
Торговец помолчал.
— Я вчера отдал последние мешки семье из нижнего квартала.
— Зачем?
— Они ушли.
— Куда?
— Выше.
Он посмотрел на Ноя.
— Они сказали, что вода поднялась в доме.
Ной кивнул.
— У тебя остался хлеб?
— Хлеб у Мили.
— Тогда пойдём к ней.
Мили работала с утра. Новый очаг, который она долго просила построить, наконец служил ей. Возле печи было жарко, на деревянной полке лежали готовые лепёшки.
Она увидела Ноя и улыбнулась.
— Ты сегодня рано.
— Не хотел оставаться дома.
— А я думала, ты никогда не отдыхаешь.
Ной посмотрел на неё.
— Иногда отдых — это просто идти.
Мили ничего не сказала. Только дала ему горячий хлеб.
Он взял его обеими руками.
— Спасибо.
— Не благодари. Ты всё равно снова придёшь.
Он улыбнулся.
В этот день Ной долго ходил по городу.
Он заходил туда, куда прежде заходил по делам, и туда, куда никогда не заходил без причины. Он остановился возле кузницы и смотрел, как молодой подмастерье держит щипцы. Заглянул в мастерскую кожевника. Прошёл мимо дома, где когда-то заболел его старый знакомый и больше уже не поднялся с постели.
Он вспоминал.
Не великие события.
Мелочи.
Как отец однажды сердился на него за сломанную рукоять.
Как мать сушила одежду на плоской крыше после сильного дождя.
Как в детстве он бежал к реке и боялся, что отец его догонит.
Как первый раз увидел большую лодку, пришедшую издалека.
Как однажды весь город несколько дней пах рыбой.
Как зимой люди собирались теснее у огня.
Вечером он вернулся домой.
Жена сидела у двери.
— Ты весь день ходил.
— Да.
— Куда?
Ной снял сандалии.
— По городу.
Она посмотрела на него и поняла, что больше ничего спрашивать не нужно.
На следующий день вода поднялась ещё немного.
На третий день люди начали уходить из самых низких домов.
Кто-то переселялся к родственникам. Кто-то переносил имущество выше. Кто-то всё ещё смеялся над теми, кто торопился.
— Вода спадёт, — говорил один.
— Всегда спадала.
Другой отвечал:
— А если не спадёт?
— Тогда будем думать.
Ной слышал эти разговоры и не вмешивался.
Он уже понял одну вещь: человек редко начинает верить в опасность тогда, когда её видит. Чаще он верит тогда, когда опасность касается его собственной двери.
На четвёртый день к ковчегу пришли первые животные.
Не стадо.
Не много.
Сначала несколько овец.
Они долго стояли возле дороги, будто не решаясь идти дальше. Потом одна поднялась по склону, за ней другая, затем остальные.
Пастух пытался повернуть их обратно.
— Куда вы идёте?
Овцы не ответили.
Они просто продолжали подниматься.
На строительной площадке люди расступились.
Ной смотрел молча.
Через некоторое время появились ещё животные.
Лошади.
Коровы.
Несколько ослов.
Они шли разными дорогами, иногда останавливались, иногда пугались людей, но всё чаще двигались в одну сторону — туда, где земля оставалась сухой.
— Ты их не звал? — спросил сын.
— Нет.
— Значит, они сами?
Ной посмотрел на животных.
— Похоже, сами.
Сын долго молчал.
— Они знают?
Ной не ответил сразу.
— Может быть, знают больше нас.
На пятый день город стал тише.
Некоторые мастерские закрылись. На рынке было меньше людей. В низких кварталах стояли пустые дома. В окнах некоторых домов уже никто не зажигал свет.
Но в других жизнь продолжалась.
Где-то родился ребёнок.
Где-то умер старик.
Где-то муж поссорился с женой.
Где-то дети играли возле стены, пока мать не позвала их домой.
Ной увидел это и долго стоял.
Он понял, что город не знает, что он умирает.
Город вообще ничего не знал.
Он просто жил.
На шестой день Ной снова пришёл к реке.
Убар сидел на берегу.
— Ты всё ещё смотришь? — спросил Ной.
— А ты всё ещё спрашиваешь?
Ной сел рядом.
Река была широкой и тяжёлой. Вода почти не двигалась на вид, но её сила чувствовалась даже в тишине.
— Я уйду, — сказал Ной.
Убар кивнул.
— Знаю.
— Ты пойдёшь?
Старик посмотрел на него.
— Нет.
Ной опустил глаза.
— Почему?
— Потому что я стар.
— Старость не причина оставаться.
— Для меня причина.
Они долго молчали.
Потом Убар сказал:
— Я всю жизнь прожил у воды. Наверное, поэтому не умею уходить от неё.
Ной хотел сказать, что вода теперь опасна.
Но Убар это знал лучше него.
— Береги себя, — сказал Ной.
— И ты себя.
Ной встал.
Он не попрощался.
Просто ушёл.
На седьмой день утром не было дождя.
Небо стало светлее.
Ной вышел из дома один.
Он не пошёл сразу к ковчегу.
Сначала он снова прошёл по городу.
Теперь уже почти никто не удивлялся его появлению. Он шёл мимо домов, мастерских, пустых лавок, мимо людей, которые всё ещё пытались жить своим обычным днём.
Одна женщина сидела возле двери и расчёсывала волосы дочери.
Старый кузнец закрывал ставни.
Мили вынимала хлеб из печи.
Ашшур-дин пересчитывал мешки.
Дети бегали по сухому участку улицы.
Ной остановился.
Он смотрел на них и не мог заставить себя идти дальше.
Перед ним была вся его жизнь.
Не дворец.
Не храм.
Не богатство.
Просто люди.
Он вдруг понял, что не хочет запоминать этот день как день страха.
Он хотел запомнить его таким, каким город был всегда.
С запахом хлеба.
С шумом кузницы.
С голосами детей.
С дымом над крышами.
С женщинами у дверей.
С людьми, которые ещё не знали, что должны бояться.
Ной стоял долго.
Потом повернулся и пошёл к ковчегу.
На склоне его уже ждали жена и сын.
Рабочие почти закончили.
Элам стоял возле входа и проверял последнее крепление.
Зикар проходил рукой по канату.
Барам поднял голову.
— Всё.
Ной посмотрел на него.
— Всё?
— Всё, что могли сделать.
Ной вошёл внутрь.
Здесь было тихо.
Внутри уже стояли запасы. Были приготовлены места для людей и животных. Дерево пахло свежей стружкой. Где-то наверху слышалось движение.
Ной поднялся на один из уровней.
Отсюда был виден город.
Он долго смотрел.
Сын подошёл к нему.
— Отец.
Ной не ответил.
— Нам пора?
Ной продолжал смотреть.
Потом сказал:
— Ещё немного.
Сын отошёл.
Ной остался один.
Он смотрел на город, который знал всю свою жизнь.
На поля.
На дороги.
На реку.
На дома.
На дым.
На землю.
И только теперь позволил себе заплакать.
Тихо.
Без слов.
Не потому, что боялся за себя.
Он плакал потому, что знал: когда снова увидит эту землю, она уже не будет такой.
Семь дней прошли.
Но Ной ещё не знал, что именно эти семь дней останутся в нём навсегда.

Глава 13. Вход
На восьмой день дождь почти прекратился. Небо очистилось, и раннее солнце осветило землю, на которой за последние дни многое изменилось. В низинах ещё стояла вода, дороги размокли, некоторые поля превратились в тяжёлую грязь, а возле домов люди складывали доски и камни, чтобы можно было пройти, не проваливаясь в землю. Но самое странное было не это. Люди постепенно привыкали к воде. Они уже не удивлялись каждому разливу, не спорили так громко, как раньше, а просто старались приспособиться. Часть семей ушла из нижних домов к родственникам, некоторые хозяева перевели скот выше, торговцы убрали товары подальше от земли. Город продолжал жить, но в его жизни появилась осторожность.
Ной в это утро долго стоял у дверей дома. Семь дней прошли. Он не говорил об этом с женой и не пытался назвать то, что происходило внутри него. За эти дни он много ходил по городу, видел людей, которых знал всю жизнь, и тех, с кем никогда прежде не разговаривал. Он смотрел на дома, мастерские, рынок, реку, на детей, которые продолжали играть на улицах, словно ничего не изменилось. Он запоминал простые вещи, которые раньше не замечал: запах хлеба возле печи Мили, стук молота у кузнеца, голос торговца зерном, женщину, которая каждое утро выносила воду к порогу. Теперь он понимал, что память иногда начинается именно тогда, когда человек ещё не знает, что ему придётся что-то помнить.
Утром к дому пришёл сын. Он остановился у двери и некоторое время молчал.
— Отец, мастера уже на месте.
— Знаю.
— Они ждут тебя.
Ной кивнул. Он посмотрел на жену, и она поняла, что время пришло. За эти семь дней они почти не говорили о том, что будет дальше. Не потому, что им нечего было сказать, а потому, что каждое слово становилось слишком тяжёлым. Она подошла к нему и поправила одежду на плече, как делала много лет назад, когда он собирался в дорогу.
— Иди, — сказала она. — Они ждут.
Ковчег стоял на возвышенности, огромный и непривычный среди окружающей земли. Теперь он уже не казался людям просто странным сооружением. Внутри были помещения, склады, проходы, места для животных, настилы, запасы воды и зерна. Всё, над чем мастера спорили месяцами, теперь имело своё назначение. Элам проверял деревянные соединения, Зикар проходил по канатам, Барам осматривал опоры, а Ханун ещё раз проверял нижние стены. Энки-рам сидел возле входа и смотрел на свою глиняную табличку.
— Всё закончено? — спросил Ной.
Энки-рам поднял глаза.
— Всё, что можно было закончить.
— А остальное?
— Остальное теперь зависит не от нас.
Ной посмотрел внутрь. Он вспомнил, сколько раз они спорили о ширине проходов, высоте настилов, распределении тяжести, о том, где хранить зерно и где оставить свободное место. Каждый спор казался тогда отдельным делом. Теперь все эти решения собрались в одно целое. Ковчег больше не был просто большим деревянным телом. Он был устроен так, чтобы внутри него можно было жить.
Первые животные начали подниматься ещё утром. Их становилось всё больше. Они приходили не одновременно и не так, как представляли себе люди. Одни шли спокойно, другие пугались и сворачивали, третьи долго стояли на месте, словно прислушивались к чему-то, чего человек не слышал. Но всё чаще они выбирали дорогу вверх. Никто не гнал их к ковчегу. Пастухи пытались удерживать некоторых, но животные упрямо тянулись туда, где земля оставалась сухой.
Сын Ноя долго наблюдал за ними.
— Отец, почему они идут сюда?
— Не знаю.
— Но ты ведь строил для них.
— Я строил место, где они смогут остаться. А пришли они сами.
Сын задумался и больше ничего не спросил.
К полудню начали приходить люди. Кто-то пришёл с детьми, кто-то с небольшим мешком вещей, кто-то нёс сосуд с водой. Одни входили молча, другие всё ещё сомневались. Некоторые стояли возле ковчега, смотрели на его стены и возвращались обратно. Ной никого не уговаривал. Он уже понял, что страх нельзя победить приказом.
Один мужчина подошёл к нему и спросил:
— Ты действительно думаешь, что вода поднимется до самого сюда?
Ной посмотрел на него.
— Я не знаю, насколько она поднимется.
— Тогда почему ты построил это?
Ной на мгновение задумался.
— Потому что иногда человек должен сделать всё, что может, даже если не знает, насколько велико то, чего он боится.
Мужчина посмотрел на ковчег, потом на мокрые поля внизу и наконец вошёл.
Днём пришла Мили. Она принесла хлеб, завернутый в ткань, и небольшой сосуд. Ной помог ей подняться.
— Ты оставила печь?
— Печь сама никуда не пойдёт, — ответила она. — А вот я должна.
Она посмотрела назад, на город.
— Странно уходить из дома, когда ещё можно открыть его дверь.
Ной ничего не сказал. Он понимал её лучше, чем мог объяснить.
Позже появился Ашшур-дин. Он привёл последних ослов с мешками зерна. Остановившись возле входа, он долго смотрел на город.
— Я всю жизнь торговал зерном, — сказал он. — Всегда думал о следующем урожае, о цене, о дороге, о том, сколько мешков потеряется в пути. Никогда не думал, что однажды буду считать, сколько всего можно взять с собой, если дороги больше не будет.
— Теперь знаешь.
— Теперь знаю.
Он вошёл внутрь.
К вечеру людей стало меньше. Те, кто решился уйти, уже были в ковчеге. Остальные оставались в городе. Ной видел их издалека. Некоторые стояли возле своих домов, некоторые собирались семьями на крышах, кто-то ещё пытался укрепить двери. Жизнь не прекращалась по приказу воды. Она продолжалась до последней возможности.
Когда солнце начало садиться, Ной поднялся наверх. Отсюда открывался весь знакомый ему мир. Город лежал внизу, и вечерний свет делал его почти таким же, каким Ной видел его в детстве. Он увидел дым над домами, услышал далёкий крик ребёнка, заметил огонь возле кузницы. Река была широкой и тёмной. Поля блестели между дорогами.
Жена подошла к нему.
— Ты опять смотришь.
— Да.
— Что ты хочешь увидеть?
Ной долго молчал.
— Запомнить.
Она ничего не ответила. Встала рядом и тоже посмотрела вниз.
Они стояли молча, пока солнце не исчезло.
Ной вспомнил своего отца. Вспомнил его руки, запах дерева, старый двор, первые уроки работы. Вспомнил тех, кто уже умер задолго до этих дней. Вспомнил друзей, которых давно не было рядом. Потом перед ним стали появляться лица тех, кого он видел совсем недавно. Мили. Ашшур-дин. Убар. Старик с телегой. Дети на улице. Женщина у двери. Он понял, что не может взять с собой сам город, но может взять память о нём.
Когда стало совсем темно, Элам подошёл к Нoю.
— Пора.
Ной кивнул.
Они спустились к входу. Люди внутри уже почти не разговаривали. Каждый чувствовал, что сейчас происходит что-то, после чего прежняя жизнь закончится.
Ной задержался у двери.
Он посмотрел наружу в последний раз и тихо сказал:
— Господи, прими тех, кого мы оставляем. Пусть они не исчезнут из памяти.
Это были простые слова. Не молитва, которую кто-либо когда-нибудь записывал. Просто слова человека, которому было больно.
Элам начал закрывать дверь.
Дерево медленно двинулось по креплениям. Последний свет исчез. Ковчег оказался отделён от земли не водой, а пока ещё только дверью.
Внутри люди собрались вместе. Кто-то держал ребёнка. Кто-то сидел возле мешков с вещами. Животные беспокойно двигались в своих местах. Слышалось дыхание, шорох, тихие голоса.
Ной сел у стены.
— Отец, — сказал сын, — что теперь?
Ной посмотрел на него.
— Теперь будем жить.
— А если они там?
Ной понял, о ком он говорит.
— Будем помнить.
В эту ночь никто не знал, сколько продлится их путь. Никто не знал, когда они снова увидят землю. Но ещё до того, как ковчег двинулся, внутри него возникло то, чего не было ни в одном из его расчётов.
Люди начали вспоминать.
Сначала один человек назвал имя умершего отца. Потом женщина вспомнила мать. Другой рассказал о брате. Кто-то произнёс имя друга, которого вода забрала много лет назад. Ной слушал и понимал: каждый человек несёт с собой не только хлеб, воду и одежду. Каждый несёт память.
Снаружи раздался глухой удар воды.
Ковчег слегка качнулся.
Ной поднял голову.
И впервые за семь дней скорби наступила другая ночь.
Ночь пути.

Глава 14. Вода
Сначала ковчег почти не двигался. Он тяжело покачивался на воде, будто ещё не решив, останется ли на месте или последует за течением. Люди сидели молча и прислушивались к каждому звуку. Дерево поскрипывало, канаты натягивались, где-то внизу беспокойно двигались животные. Никто не знал, насколько быстро поднимается вода и что происходит снаружи. Только редкие толчки напоминали им, что земля уже не держит их.
К утру качка стала сильнее. Ной поднялся наверх вместе с сыном. Дверь оставалась закрытой, но через небольшие отверстия для воздуха проникал холодный ветер. Ной посмотрел наружу и увидел воду там, где вчера были дороги. Дальше начинались поля, но теперь их почти невозможно было различить. Вода покрывала землю широким неподвижным слоем, и только верхушки деревьев ещё показывали, где проходили знакомые места.
— Отец, где город?
Ной долго смотрел.
— Там.
— Я ничего не вижу.
— Я вижу.
Сын не стал больше спрашивать.
К середине дня вода поднялась выше. Ковчег начал двигаться заметнее. Иногда его разворачивало, потом течение снова подхватывало и несло дальше. Люди привыкали к этому движению. Первые часы они боялись каждого толчка, потом начали различать звуки и понимать, что не всякое движение означает опасность.
Энки-рам следил за запасами. Мили проверяла хлеб. Женщины распределяли воду. Мужчины помогали ухаживать за животными. Работа не прекращалась, только теперь у неё не было привычного конца дня. На земле солнце показывало время, а здесь день и ночь постепенно становились частью одного непрерывного пути.
Вечером Ной собрал людей.
Они сидели вместе на среднем уровне. Свет был слабым. Дети прижимались к матерям, животные шевелились в своих местах, а взрослые смотрели на Ноя.
Он не знал, что сказать.
Все ждали от него слов, но Ной впервые понял, что слова не могут изменить то, что происходило снаружи.
— Сегодня мы оставили землю, — сказал он наконец. — И я не знаю, когда снова её увидим.
Он остановился.
— Но там остались люди.
Никто не ответил.
— Мы не можем помочь им теперь. Но можем помнить.
Мили опустила голову.
Ашшур-дин тихо произнёс имя своего отца.
Другой человек назвал имя жены, умершей много лет назад.
Потом заговорила женщина. Она вспомнила маленького брата, который умер ребёнком. Кто-то рассказал о старом друге. Кто-то просто произнёс несколько слов и замолчал.
Ной слушал.
Так прошло первое вечернее поминовение.
Не было установленного порядка. Не было книги, в которой были бы записаны нужные слова. Каждый говорил то, что мог сказать. Одни просили принять умерших, другие благодарили за прожитую ими жизнь, третьи просто называли имена.
Ной понял, что имя человека — это тоже часть его жизни.
Пока его произносят, человек не исчезает полностью.
На следующий день они снова собрались.
Потом ещё раз.
День за днём вода окружала их со всех сторон, а память возвращала людей к земле. Кто-то вспоминал дом. Кто-то — отца. Кто-то — друга. Некоторые вспоминали тех, кого потеряли задолго до потопа.
Постепенно в этих разговорах стали появляться и те, кто остался в городе.
— Я видел старика у стены, — сказал один человек.
— Я видел его тоже, — ответил другой.
— А женщину с девочкой помнишь?
— Помню.
Ной слушал и иногда добавлял то, что видел сам.
Так они начали говорить уже не только о своих умерших, но и о городе.
О его улицах.
О рынке.
О кузнецах.
О детях.
О хлебе.
О реке.
О тех, кто смеялся над ними.
О тех, кто поверил.
О тех, кто просто не успел решить.
С каждым днём разговоры становились спокойнее. Люди перестали плакать после каждого имени. Память становилась другой — не менее тяжёлой, но более тихой.
Однажды ночью сын спросил Ноя:
— Почему мы каждый вечер это делаем?
Ной посмотрел на маленький светильник.
— Потому что мы живы.
— И поэтому должны помнить мёртвых?
— Именно поэтому.
Сын немного подумал.
— А если перестанем?
Ной ответил:
— Тогда они исчезнут второй раз.
После этого сын долго молчал.
Ночь была ясной. Через отверстие наверху можно было увидеть небо. Облака разошлись, и среди темноты появилась Луна.
Она была тонкой.
Ной смотрел на неё долго.
Энки-рам подошёл и тоже поднял голову.
— Новая Луна, — сказал он.
Ной кивнул.
— Значит, время всё-таки осталось.
— Оно никуда не уходило.
— На земле мы его не замечали.
Энки-рам посмотрел на воду.
— Здесь мы будем замечать.
Ной снова посмотрел на Луну.
Она шла своим путём, независимо от воды, людей и разрушенного города. Её свет был слабым, но ровным.
В следующие дни люди начали считать не только мешки зерна и сосуды с водой.
Они стали считать дни.
Не потому, что знали, сколько осталось.
Им нужно было знать, сколько уже прошло.
С каждым вечером кто-нибудь ставил маленькую отметку на глиняной дощечке.
Одна.
Две.
Три.
Потом больше.
Ной не спрашивал, зачем они это делают.
Он понимал.
Человек всегда пытается найти порядок там, где его жизнь потеряла привычный порядок.
На десятый день вода уже покрывала всё вокруг.
Ковчег двигался медленно.
Иногда его поднимало на волну и опускало так, что люди хватались за стены. Иногда он шёл почти спокойно. Дети привыкли к качке быстрее взрослых.
Животные тоже постепенно успокоились.
Кормление стало частью нового распорядка. Вода распределялась точно. Зерно выдавали по расчёту. Каждый понимал, что запас конечен.
Но вечером, когда работа заканчивалась, люди снова собирались.
Поминовение стало частью их жизни.
Никто не называл его обязанностью.
Никто не спрашивал, чей сегодня черёд.
Просто один человек начинал говорить, а остальные слушали.
Однажды Мили принесла небольшой кусок хлеба и положила его рядом с лампой.
— Зачем? — спросил Ной.
Она ответила:
— Так делала моя мать, когда вспоминала умерших.
Ной посмотрел на хлеб.
— И что потом?
— Потом мы его съедим.
Ной улыбнулся.
— Тогда память не пропадёт.
Мили тоже улыбнулась.
Так в ковчеге появлялись маленькие обычаи.
Один человек зажигал свет.
Другой произносил имя.
Третий рассказывал короткую историю.
Кто-то молчал.
Кто-то плакал.
А потом все возвращались к своей работе.
Ной всё чаще думал о том, что ковчег спас не только тела.
Он сохранил человеческую память.
За его стенами исчезал прежний мир. Внутри люди старались не дать ему исчезнуть окончательно.
Однажды утром сын подошёл к Нoю с глиняной дощечкой.
На ней было много маленьких отметок.
— Сколько?
Ной посмотрел.
— Я не знаю.
— Энки-рам говорит, что надо считать.
Ной взял дощечку.
— Считай.
Сын посмотрел на него.
— А что мы считаем?
Ной взглянул на воду.
Потом на людей.
Потом на Луну, которая уже исчезала в утреннем свете.
— Дни, — сказал он. — Пока не увидим землю.
Ковчег продолжал идти.
А где-то далеко под водой оставались дома, дороги, поля и улицы, по которым ещё недавно ходили люди.
Теперь всё это существовало только в памяти тех, кто был внутри.
И каждый новый день становился не только днём пути.
Он становился днём поминовения.

Глава пятнадцатая. Земля
Утро пришло не сразу. Сначала стало светлее в узких щелях между досками, потом серое небо постепенно отделилось от серой воды, и только после этого внутри ковчега люди поняли, что ночь закончилась. Они уже давно перестали спрашивать, сколько прошло дней. Время, которое прежде измеряли работой, рынком, восходом и закатом, теперь измерялось иначе: количеством воды, оставшимся в сосудах, зерном в кладовых, состоянием животных и тем, сколько имён удалось вспомнить за прошедший вечер.
Ной вышел на верхнюю площадку ещё до того, как проснулись остальные. Воздух был холоднее, чем прежде, и в нём не было прежней тяжёлой сырости. Ветер шёл с другой стороны. Он стоял, всматриваясь вдаль, и сначала не заметил ничего. Перед ним была только вода, широкая, спокойная, уходящая до самого края неба. Но через некоторое время ему показалось, что далеко впереди серое пространство имеет неровность.
Он позвал сына. Тот поднялся быстро, ещё не успев окончательно проснуться, подошёл к отцу и долго молчал.
— Ты тоже видишь?
— Не знаю.
Они смотрели вместе.
Неровность становилась яснее. Сначала она казалась облаком, потом тёмной полосой, а потом уже невозможно было сомневаться: впереди была земля.
Новость прошла по ковчегу быстрее всякого приказа. Люди поднимались наверх, становились рядом, старались увидеть то, что увидели другие. Никто не кричал. Никто не смеялся. Слишком многое они оставили за собой, чтобы радость могла быть простой.
Ной стоял среди них и вдруг понял, что не может заставить себя радоваться. Земля означала спасение, но она же означала окончательное признание того, что прежней земли больше нет. Там, откуда они пришли, остались дома, дороги, сады, мастерские, поля, лодки, печи, детские голоса. Остались люди, которых они вспоминали каждый вечер. Осталась жизнь, которая ещё недавно казалась такой же вечной, как течение реки.
Мили подошла к Ною.
— Мы дошли?
Он посмотрел на неё.
— Кажется, да.
— А что теперь?
Ной долго не отвечал.
— Теперь будем жить.
Эти два слова показались ему труднее всех прежних слов.
Ковчег ещё некоторое время двигался, пока вода не стала мелеть. Дно несколько раз мягко коснулось камней, и люди почувствовали это раньше, чем услышали. Затем движение прекратилось.
Тишина была необычной. Ковчег перестал скрипеть. Не было привычного покачивания. Даже животные, словно почувствовав перемену, стали вести себя иначе.
Ной спустился внутрь.
— Мы стоим, — сказал он.
Никто не ответил. Каждый понял.
Двери открыли не сразу. Сначала мастера проверили крепления, потом настилы, проходы и наружные части. Даже теперь, когда опасность, казалось, осталась позади, Элам не соглашался делать что-либо поспешно. Он ходил вдоль стен, касался дерева рукой, прислушивался к его звуку и только потом кивнул.
Зикар проверил последние верёвки.
Барам, который за все эти годы привык смотреть на каждую стену как на противника воды, вышел наружу и долго стоял молча. Потом провёл ладонью по деревянному борту.
— Выдержал, — сказал он.
Ханун усмехнулся.
— Не только дерево.
Барам посмотрел на него.
— Да. Не только дерево.
Энки-рам ничего не сказал. Он достал свою дощечку, посмотрел на сделанные когда-то отметки, потом спрятал её обратно.
Ной увидел это.
— Ты всё считал?
— Почти всё.
— И что получилось?
Энки-рам посмотрел на ковчег.
— Получилось больше, чем я думал.
Ной улыбнулся.
— У меня тоже.
Когда дверь открыли, первым вышел не человек.
Небольшое животное осторожно ступило на землю, остановилось, понюхало воздух и пошло дальше. За ним двинулись другие. Никто их не гнал. Никто не направлял. Они сами чувствовали, что земля снова стала местом, где можно жить.
Люди выходили медленно. Некоторые становились на колени и касались руками почвы. Другие просто стояли, закрыв глаза. Один старик набрал горсть земли, сжал её в ладони и заплакал.
Ной тоже наклонился и взял землю.
Она была влажной.
Но это была земля.
Он разжал пальцы, и комки почвы упали обратно.
Сын стоял рядом.
— О чём ты думаешь?
Ной посмотрел на открытое пространство.
— О том, сколько всего мы не знали.
— А теперь знаем?
— Теперь знаем ещё меньше.
Сын засмеялся. Ной тоже улыбнулся.
На новом месте не было города. Не было рынка, мастерских, каналов и знакомых улиц. Не было тех домов, по которым они ходили всю жизнь. Перед ними была земля, на которой ещё предстояло построить первое жилище.
Но люди уже начали работать.
Один стал расчищать место для огня. Другой проверял, где можно поставить навес. Женщины собирали то, что можно было использовать для первых запасов. Мужчины осматривали землю. Кто-то принёс доски. Кто-то верёвку. Кто-то уже говорил о воде.
Ной слушал их и постепенно узнавал прежний мир.
Не тот, который они потеряли, а тот, который начинался снова.
Он отошёл немного в сторону и посмотрел назад, на ковчег. Теперь, стоящий на земле, он казался совсем другим. Не таким огромным, как прежде, когда вокруг была вода. Теперь было видно каждую его часть: длинный корпус, уровни, проходы, помещения, стены, укрепления. Всё, над чем они столько лет думали, спорили и работали, наконец перестало быть тайной даже для него самого.
Он вспомнил первый день, когда пришёл к мастерам и сказал, что хочет построить нечто большое для сохранения жизни.
Тогда он ещё не знал, что именно строит.
Теперь знал.
Ковчег оказался не только убежищем от воды.
Он стал местом, где жизнь смогла пережить смерть прежнего мира.
Ной опустил голову.
Вечером, когда люди впервые разожгли огонь на новой земле, они снова собрались вместе. Как и прежде, называли имена тех, кого больше не было. Но теперь в этих словах было что-то новое. Раньше они вспоминали умерших, чтобы не дать им исчезнуть из памяти. Теперь к памяти добавлялось обещание.
Будут дети.
Будут дома.
Будут поля.
Будут дороги.
Будут новые мастера, которые не будут знать лиц тех, кого они вспоминали сегодня.
И всё же Ной надеялся, что они узнают их имена.
Когда стало темно, на небе появилась луна. Она была тонкой, но уже заметной. Люди смотрели на неё так же, как смотрели их предки. Снова начинался круг.
Ной долго стоял у огня. Рядом сидела его жена. Она ничего не спрашивала.
— Ты жалеешь? — наконец сказала она.
Ной посмотрел на неё.
— О чём?
— О том, что построил ковчег.
Он задумался.
— Нет.
— А о том, что мы потеряли?
Ной опустил глаза.
— Об этом буду жалеть всегда.
Она взяла его за руку.
Некоторое время они сидели молча.
Потом Ной поднялся.
Утром нужно было выбирать место для первого дома. Потом — искать воду. Потом — готовить землю. Потом — думать о хлебе. Потом — строить.
Жизнь не обещала им лёгкого будущего.
Она просто снова началась.
Ной ещё раз посмотрел на луну и на землю перед собой.
И впервые за долгое время ему не нужно было знать, что будет завтра.
Достаточно было знать, что завтра наступит.
Он пошёл к людям.
А за его спиной, на высоте, где закончилась вода, оставался ковчег — большой, тяжёлый, созданный руками людей и переживший то, чего никто из них прежде не видел.
Но главное, что он сохранил, было не дерево.
Не зерно.
Не имущество.
Не стены.
Он сохранил жизнь.
И память о тех, кого больше не было.
С этого и начался новый мир.