Имя на поэтической поверке. Аврам Гонтарь

Нельзя без волнения прочитать стихотворение, поэта-фронтовика Аврама Гонтаря:

         «Лиечка»

Видали эти три сосны,
Три стройные подруги,
Что к небу со времён войны
Заламывают руки.

Они видали, как сюда
Толпу детей пригнали.
О том, что их ждала беда,
Не знали, не гадали.

Заря была ясна, светла…
К оврагу привели их…
Нет, ничего не поняла
Маленькая Лия.

Озорница Лиечка
Поиграть хотела.
Хохотушка Лиечка
Наверх посмотрела.

- Дядечка, зачем песок
Сыплете в глаза мне! –
Этот слабый голосок
Падал в душу камнем.

Но у «дяденьки» души
Нету и в помине.
Выстрел прогремел в тиши,
Слышен он поныне.

Три высокие сосны
У глубокой ямы –
Рассказать бы всё должны,
Но молчат упрямо.

Не смолы течёт струя –
Стынет кровь на соснах.
Дети, дети, жизнь моя,
Сгубленные вёсны…

1944 год.Перевёл Л.Озеров.



  Аврам Юткович Гонтарь (20.03.1908. г.Бердичев – 1981.Москва) – замечательный еврейский советский поэт и прозаик. Родился в семье каменщика, где и все братья были каменщики, по семейной традиции. Писал на идише.

 Первые стихи опубликовал в 1927 году в бердичевской газете «Ди вох»(«Неделя»). Окончил литературный факультет еврейского сектора Одесского института народного образования, а затем аспирантуру при Институте еврейской культуры при АН Украины.

  После окончания аспирантуры был направлен на работу в киевский журнал «Советише литератур». В 1933 году становится членом редколлегии и ответственным секретарём журнала «Фармест» и выпустил сборник стихотворений «Аф рештованиес» («На строительных лесах»).

Этот первый сборник был отредактирован известным еврейским поэтом Ициком Фефером. В дальнейшем вышло 9-ть поэтических сборников.

  До войны, Аврам Гонтарь дружил с одним из своих учителей, выдающимся лирическим поэтом Самуилом Галкиным. Именно Самуил Галкин подготовил к печати, отредактировал в оригинале многие стихотворения, молодого поэта.

 Самуил Галкин писал: «Гонтарь  - поэт талантливый. Его лирика не шумлива, не бурлива, но проникновенна». В устах такого взыскательного поэта, как Самуил Галкин, это звучало похвалой.

 В начале Второй мировой войны, Аврам Гонтарь находился на военной службе, с 1943 года заведовал отделом редакции еврейской газеты «Эйникайт» («Единство»), работал редактором в Еврейском антифашистском комитете (ЕАК).

 В 1949 году, с началом, широкой государственной антисемитской кампании, Аврам Юткович Гонтарь, был арестован по сфабрикованному  делу ЕАК.

 Спустя шесть лет, в 1955 году, Аврам Гонтарь, в своём заявлении по поводу подписания протокола на себя, во время допросов в 1949 году, писал:

«Подписал же я протокол потому, что следователь НКВД, вынуждал меня силой и угрозами подписать сфабрикованные им протоколы. Следователь бил меня ключами по голове, ногами по животу, заставляя стоять долгими часами у стены, угрожая арестом моей жены и членов моей семьи…».

В суде, когда Аврама Гонтаря оповестили, что он как английский шпион, и приговаривается к десяти годам заключения, он потребовал:

- Дайте мне справку, что я английский шпион.
- Зачем?
- Когда кончится срок заключения, я потребую у английского правительства деньги за проделанную работу.

Конечно, в жизни всегда есть место шутке, но эта шутка сквозь слёзы, получилась у Аврама Ютковича.

 Срок Аврам Гонтарь отбывал в 3-м лаготделении Степлага. Участвовал в лагерной самодеятельности, на концерте для заключённых в присутствии лагерного начальства прочитал своё антисталинское стихотворение: «Без боли ворона в снегу, на поле видеть не могу…».

Волей случая, поэт-фронтовик, Аврам Гонтарь, за время заключения, был участником, знаменитого Кенгирского восстания заключённых, в Казахстане.

«Кенгирское восстание – восстание политических заключённых в 3-м лагерном отделении Степного лагеря в посёлке Кенгир, расположенным в центральной части Казахстана, ныне посёлок находится в черте города Жезказган, 16 мая-26 июня 1954 года.

 Это было не самое продолжительное и не самое массовое восстание в советских лагерях, но одно из самых трагических событий в послесталинской истории ГУЛАГа.

 В Кенгире восставшие не только бастовали, взяв лагерь под свой контроль и требуя от администрации соблюдения их прав и наказания виновных в незаконных расстрелах, но и смогли воспользоваться свободой.

 Во время восстания в Кенгире была разнообразная культурная жизнь. Участники событий восстания зовут – «сабантуй», что по-татарски означает праздник, буквально «свадьба плуга».

 Женщины участвовали и в других восстаниях в ГУЛАГе, в частности в Норильском, но только в Кенгаре мужские зоны и женская слились в единое целое, образовав на 40 дней своего рода «республику».

В восстании приняли участие около 5,2 тысяч заключённых, и 43% из них – женщины. Третье отделение Степлага состояло из трёх лагпунктов:1-го женского и 2-го и 3-го мужского.

Все они были окружены единой огневой зоной, а лагпункты были разделены высокими саманными стенами, а между 1м и 2-м мужским лагпунктами располагался  ещё и хозяйственный двор.

Причиной восстания послужил расстрел в хозяйственном дворе ночью 18 мая группы заключённых, пытавшихся проникнуть в женский лагпункт.

Прекратившим работу заключённым администрация лагеря обещала, что виновные в расстреле будут наказаны, никто из заключённых, посещавших женский лагпункт не будут этапирован, а впредь общение женской и мужских зон будет разрешено.

Работа заключённых была возобновлена, но обещания не были выполнены, и восстание вспыхнуло с новой силой. Заключённые обращались, по рупору, к солдатам на вышках:

«Солдаты! Вам говорят чекисты, что мы враги народа. Знайте, мы такие же, как и вы. Сегодня мы здесь, завтра вы. Среди нас ваши отцы, которые брали Берлин, защищали Ленинград, штурмовали  Кёнигсберг…» Ответом всегда была команда: «Заряжай!!!» и клацанье затворов.

Восставшие требовали встречи с членом Президиума ЦК КПСС. Переговоры с заместителем министра внутренних дел СССР затянулись. Ранним утром 26 июня лагерь был взят штурмом.

 На 40-й день, восстание было подавлено применением военной силы, включая танки, при этом, по свидетельству участников событий, погибли сотни человек. Семь руководителей приговорили к смертной казни.

В лагере находилось 80-ть свидетелей Иеговы из Молдавии: 46 мужчин и 34 женщины. Все они, согласно воспоминаниям заключённых, отказались принимать участие в восстании.

Другие заключённые согнали свидетелей Иеговы в крайний барак, рядом с проходной, чтобы при штурме их убили первыми. Однако, никто з свидетелей Иеговы не погиб, так как в начале штурма восставшего лагеря, они были выведены солдатами за ограждение.

По воспоминаниям заключённого Николая Гуцуляка, после смерти Сталина: «многие заключённые надеялись, что новые власти в Москве, облегчат тяжёлую лагерную жизнь. Но легче не становилось, и недовольство заключённых, в конце концов, вылилось в открытый мятеж».

Низкая производительность труда заключённых и отсутствие надлежащей дисциплины крайне неблагоприятно отражались на выполнение плана строительства и производственной деятельности джезказганских предприятий, медеплавильных заводов.

 За пять месяцев 1954 года план строительства выполнен на 59%, а по добыче  медной руды образовалась задолженность в 408 тысяч тонн.

Администрация лагерей реагировала на политические изменения в стране, по-разному:

 Иногда шла на либерализацию внутреннего режима, на определённую  регламентацию использования  труда заключённых, в других же лагерных управлениях пытались культивировать старые сталинские традиции, даже путём затягивания выполнения тех предписаний, например не закрывать бараков на ночь, отменить номера на одежде, которые  шли в ГУЛАГ из Москвы.

 Управление «Степлага» в Джезказгане отмечалось особой жестокостью, нормой были издевательства над заключёнными, побои, убийства, немотивированные расправы.

  Зимой 1953 года охрана трижды самовольно открывала огонь по заключённым и убила несколько человек. Чтобы сдержать повстанческий дух, зарождавшийся среди политических заключённых, 22 апреля 1954 года из Новосибирского исправительно-трудового лагеря и из лагерей Колымы прибыл этап с 494 уголовниками, которых поместили в третье лагерное отделение, где находились заключённые, осуждённые за контрреволюционную деятельность, то есть преимущественно политические.

 Уголовники должны были помочь лагерной администрации расправиться с политическими заключёнными. 15 мая 1954 года, в Кенгире, часовой Калимулин, с вышки, выпустил автоматную очередь по заключённым, в результате чего было убито 13 человек, 33 были ранены, 5 умерли от ранений.

Согласно документам, с 16 по 18 мая солдаты и работники лагеря избили более 35 заключённых, в некоторых случаях были нанесены тяжкие телесные повреждения, в то время  как лишь 2 лагерных работника получили лёгкие повреждения.

Только через три месяца, после подавления  Кенгирского восстания, следствием было установлено, что «в применении оружия не было необходимости».

  Только в 1956 году, после развенчания культа личности Сталина, последовала реабилитация поэта Аврама Гонтаря.
С 1961 года, Аврам Юткович, был членом редколлегии и завотделом, московского журнала на идиш: «Советиш геймланд».

  За три с лишним десятка лет творческой деятельности, Аврам Гонтарь выпустил девять стихотворных сборников: «На лесах», «В последний раз вспомнил», «Простор», «Ясный день», «Солнечные пути», «На высокой горе», «Парашютистка», «В горах Осетии», «Рыбаки из Малаги» и два романа в прозе: «В заброшенном углу»-1937 и «Большая семья» 1948 год.
В послевоенные годы в издательстве «Советский писатель», изданы две книги стихотворений в переводе на русский язык» «Серебряные нити»-1957 и «»Город мечты»-1963.

Творчеству еврейского советского поэта Аврама Гонтаря, была присуща романтическая поэзия, сердечная исповедь и философские переживания, по поводу драматизма жизни.

 Вся корневая система поэтического творчества Аврама Ютковича Гонтаря утверждает: стихия поэта – совесть. Совестливость поэта подкрепляется ещё и памятливостью. Жертвы Второй мировой взывают к памяти живых, и поэт доносит до нас их голоса:

«В грядущем надо помнить о былом;
Ничто пусть не останется забытым»

Несмотря на жизненный трудный путь, несмотря на несправедливость и тяжёлые годы в заключении, благодаря, своим человеческим качествам, Аврам Гонтарь остался добрым, великодушным человеком, с поэтическим восприятием  окружающего мира и людей, что наглядно проявилось, в его стихотворном творчестве.

Ушёл из жизни, замечательный поэт, Аврам Юткович Гонтарь в 1981 году, в 73 года. Похоронен на Востряковском кладбище Москвы.

               На памятнике написано:
                ПОЭТ
                АВРАМ ГОНТАРЬ
                1908 - 1981   
                …Я ЧАШУ ГОРЕЧИ ИСПИЛ
                И ЧАШУ СВЕТА…

                ГОНТАРЬ
                ИДА ДАВИДОВНА 
                1910 - 1981

Из поэтического наследия Аврама Гонтаря.

У каждого сколько-нибудь крупного поэта, бывает такое стихотворение, которое оказывается для него знаковым. У Аврама Гонтаря таким стихотворением является его замечательный «Попугай».

Это стихотворение о птице: поэт хочет поймать её в Африке, привести домой и обучить идишу, которого не знает даже внук поэта. Век попугая  - 300 лет, он должен будет сохранить язык и донести идиш до некоего будущего лингвиста…

        «Попугай»

В Африку,
         в Африку,
                в Африку лечу!
Куплю я попугая, на «идиш» обучу!

А там пускай летит он,
                куда достанет сил:
Захочет – так на Конго, а то –
                на жёлтый Нил.

И пусть живёт положенных ему
                три сотни лет…
Ты испугался внучек:
                «Совсем рехнулся дед!»

Об этих опасениях я догадался сам,
мой мальчик, по смышлёным,
                живым твоим глазам,

Хотя ещё ни слова ты вслух не произнёс…
(А взрослые – те скажут научнее:
                «Гонтарь - склероз»).

Ты слов таких не знаешь, мой
                простодушный внук,
Ведь ты не изучаешь пока ещё наук!

И всё ж пойми, мой милый, недолго
                мы живём…               
Забудут твои внуки о дедушке твоём,

Но будет жить на свете учёный попугай
И удивлять речами чужой, далёкий край.

Немного полиняет на третьей сотне лет…
И тут его поймает седой языковед…

Все тонкости лингвистики он постигать
                привык,
и изучит «идиш» - мой родной язык.

… В Африку,
            в Африку полечу стрелой,
куплю я попугая… Уж не спорь со мной!

Перевод Юлии Нейман.

           «Мать»

Тебя влечёт домой – к могилам дорогим,
И только этим ты живёшь одним.
Напрасны доводы и уговоры,
Ты улыбаешься, заслышав споры.
Сама ведь знаешь: где стоял наш дом –
Лишь камни, пепел да бурьян кругом.
Ты хочешь побродить среди былого,
О бедном детстве нашем вспомнить снова,
Чтоб мёртвый камень омочить слезой,
И это стало для тебя мечтой.
Пусть так, моя упрямая, - все дети,
Не только мы близки тебе на свете.
За каждого твоя душа больна,
Как лист, дрожит от слов: «приказ», «война».

1947 год. Перевод П. Семынина.

          «Пятно чернеет»

Без боли ворона в снегу
На поле видеть не могу.
Как выразить яснее?
Снег отдаёт голубизной,
На нём морщинки ни одной.
И вдруг
Пятно чернеет!

Вот эта точка в белизне
Выклёвывает сердце мне,
Картавый голос слышу я:
«Три века длится жизнь моя,
Я пью чужое горе всласть, -
Мне надо, чтобы кровь лилась!»

Без боли ворона в снегу
На поле видеть не могу.
1942 год. Перевод Л. Кацис.

  В стихотворении: «Пятно чернеет», образ ворона на снегу, становится поводом для сильного эмоционального переживания. Контраст чистой белизны снега и внезапно появившегося чёрного пятна, метафорически передаёт внутренний конфликт лирического героя.

А «картавый голос» птицы, с её зловещим обещанием, усиливает ощущение тревоги и боли. Надо понимать, стихотворение было не о вороне, а о Сталине и его подопечных.

      «Я к чудесам привык…»

Я к чудесам привык уже давно,
Лишь к одному привыкнуть не дано:
Другого нет такого в мире чуда,
Оно взялось неведомо откуда,
Ему конца в тысячелетьях нет:
Дитя рождается на свет!

Ещё ребёнок беззаботно спит,
Ещё грехов не знает и обид,
Ещё земных не ведает забот,
Не понимает даже, что живёт,
Но самым главным стал уже в дому,
Я изумлён: весь мир подай ему!

Он жадным криком требует всего,
Нетерпеливы пальчики его,
Он пьёт тепло из материнской груди…
Какая сила жизни в этом чуде!
Дитя рождается на свет…
Без этого и смысла в жизни нет…

1958 год. Перевод Вероника Тушнова.

    «Не смейся, мой друг»

Мой друг, надо мною
Смеяться не смей,
Что льну поцелуем
Я к двери своей!

Дверь дома целую,
Где горько сынок
Заплакал, когда я
Защелкнул замок.

Ушёл я – и вот
Воротился домой,
Затем что моста
Не сломал за собой!

Назад я, назад
Воротился теперь –
Мне хочется
Поцеловать свою дверь!

Итак, с добрым утром,
Порог мой и дом!
Весна во дворе –
День во всём голубом!

Мой друг, надо мною
Смеяться не смей,
Что льну поцелуем
Я к двери своей!

1945 год. Перевод  О. Ивинской.

        ***

Золото – молчание.
Слово – серебро.
Золото молчания –
Всё моё добро.

Я слова признанья
Долго просевал,
Но молчанье – золото,
Вот я и молчал.

Я молчал… Тем временем
Говорил другой.
А теперь и незачем
Говорить с тобой.
1957 год. Перевод В. Берестова.

      «Моя тень»

Куда б ни шёл я, тень везде со мною.
Убитого ребёнка помню я.
Ребёнок этот – нынче тень моя.

Всё также зреет рожь, все те же звёзды.
Я никогда детей не встречу тех.
Я не услышу их счастливый смех.

Тех матерей я никогда не встречу.
Им свежий хлеб и сладкое вино
Подать к столу уже не суждено.
1946 год.  Перевод В. Берестова.

     «Сёстры мои…»

Осанистая стать –
Она откуда в вас?
Откуда на щеке
Под прядкой золотистой
Румянца нежный блеск?
Откуда синих глаз
Неповторимый взгляд,
Пленительный и чистый?

Где поступь лёгкая
Была перенята?
Не подсмотрели вы
Её в дворцах-палатах –
Ведь представлялась вам
Несбыточной мечта
О бусах, что блестят
На девушках богатых.

Вкуснейшим среди яств
Казался вам чеснок,
Горбушка хрусткая
Ржаного каравая,
Капусты квашенной
Мороженый вилок
Да с тёртой редькою
Картошка отварная.

Бывало, мать следит
За вами из окна,
Когда вы вечерком
Гуляли по бульвару,
Два парня были ей по нраву,
И она
Обеим дочерям
Их прочила под пару.

А осенью наш двор
Едва вместил гостей,
И каждой справили
По свадебному пиру,
Недолго ждать пришлось,
И двух богатырей,
Сестрицы милые,
Вы подарили миру.

Вас утопили… Всех…
Вы все на дне реки…
А я подарки вёз…
Куда теперь мне деть их?
И эти нитки бус
И эти башмачки
Так видеть был бы рад
На ваших рослых детях.

Недвижны аисты
На хатах в ивняке,
Им словно не поднять
Голов своих понурых,
Да вербы горькие
Полощут в той реке
Отяжелевший груз
Ветвей и листьев бурых.

Ах, сердце бедное,
Куда тебя укрыть
От мыслей ранящих,
Невыносимо острых?
И людям я кричу:
Вам горя не избыть,
Когда посмеете
Забыть о ваших сестрах!
1945 год. Перевод И. Гуревича.

       «Желанные гости»

Случилось что-то в вышине,
Случилось что-то в поднебесье:
Недаром сызнова ко мне
Явились в гости песни.

Ведь песни не приходят зря, -
Идут, когда душа открыта,
Когда в крови горит заря
И сердце ранами изрыто.

А то – идут, когда зрачки
Открыты, словно летом двери,
А то – когда ты от тоски
Дрожишь, и гложет боль потери.

Я дом для всех открыл, как мог,
Распахнутость – его примета.
Ступайте, гости,
на порог –
Моя ведь песня не допета.
Перевод Л. Озеров.

  В этом произведении поэт метафорически сравнивает песни с гостями, которые приходят в разные жизненные моменты: в момент душевной открытости, творческого подъёма или острой тоски.

 Ключевая мысль – даже в моменты душевной боли или утраты, творчество остаётся живым и желанным, как распахнутый дом.

P.S.
 Стихотворения для повествования о жизни и творчестве, поэта Аврама Гонтаря, взял из его книги: "Мерой любви"-1966 год, издательство "Художественная литература". Выписал на "ОЗОНЕ"