Сергей Поганкин. глава 39. Любовь

   Сергей Поганкин не умел говорить о любви. Не учили его этому. Ни отец. Ни мать. Ни жизнь. Жизнь учила другому: считать, торговать, молчать, терпеть. А любить — не учила. Не умела сама.

Но он любил. Тихо. Глубоко. Так, как умел — без слов. Без нежностей. Без всего, что казалось ему слабостью.

Феврония. Не красавица. Обычная. Тихая. Простая. Но — своя. Одна. Единственная.

Он помнил первый раз, когда увидел её. В церкви. На смотринах. Она стояла с матерью. Смотрела в пол. Не поднимала глаз. А потом — подняла. На него. Долго. Спокойно. Без страха. Без заискивания. Без всего, что он видел в других.

И он понял: эта. Только эта. Навсегда.

Они понимали друг друга с полуслова. С одного взгляда. С одного движения.

Он приходил с торга — злой, усталый, голодный. Не говорил ничего. Садился на лавку. Молчал. Она подходила. Ставила перед ним щи. Садилась рядом. Молчала. Не спрашивала. Не лезла. Не утешала. Просто была. Рядом. Своя.

И он успокаивался. Сам. Без слов. Без объяснений. Без всего. Просто от того, что она рядом.

Он не говорил ей о делах. Не потому, что не доверял. Потому, что не хотел грузить. Не хотел, чтобы она знала, как тяжело. Как трудно. Как больно иногда. Она и так видела. Всё. Всегда. По глазам. По плечам. По рукам.

А когда он уезжал — она плакала. Тихо. Про себя. Никогда при нём. Никогда в глаза. Но он знал. Чувствовал. По тому, как она держала его руку у порога. Как смотрела вслед. Как крестила. Как ждала.

И он спешил. Обратно. К ней. Всегда. Везде. Из любой дороги. Из любого города. Из любого дела.

Иногда — злился. На себя. На неё. На всё. Дела ждут. Товар не продан. Покупатель не найден. Дорога долгая. А он — считает дни. Часы. Минуты. До дома. До неё. До всего, что ждёт.

Это бесило. По-настоящему. Он — мужчина. Купец. Хозяин. Он должен думать о деле. О прибыли. О будущем. А он думает о ней. О её руках. О её глазах. О том, как она смотрит. Как молчит. Как ждёт.

Он не понимал этого. Не привык. Не умел. Злился. На себя. На неё. На чувства, которые не просил. Не звал. Не ждал.

А они — пришли. Сами. Без спроса. Без разрешения. Без всего.

Он не помнил материнской ласки. Не потому, что Анна была злой. Нет. Она была хорошей матерью. Строгой. Справедливой. Честной. Но — не ласковой. Не обнимала. Не целовала. Не говорила тёплых слов. Не учили её этому. Не принято было. Не по чину. Не по жизни.

А Феврония — умела. Не словами. Руками. Взглядом. Молчанием. Тем, как она ставила перед ним еду. Как поправляла одеяло. Как ждала у окна. Как смотрела вслед.

Он не знал, что это так бывает. Не думал, что так может быть. А оказалось — может. Есть. С ним. Рядом.

Он боялся потерять её. Тихо. Глубоко. Постоянно. Каждую ночь. Каждый день. Каждую минуту, когда она была далеко.

Мор. Пожар. Война. Болезнь. Всё, что могло забрать её. Всё, что могло отнять. Всё, что могло сломать. Уничтожить. Убить.  Он не говорил об этом. Никому. Никогда. Но это было в нём. Всегда. Тихо. Глубоко. Постоянно.

А когда она рожала Юрия — третий раз, тяжело, долго, три дня — он понял: всё. Хватит. Довольно. Не могу больше молчать. Не могу терпеть. Не могу ждать, пока она умрёт, а я не скажу ей того, что должен.

Прорыв

Она выжила. Слава Богу. Выжила. Родила. Крупного. Мальчика. Третьего. Сына.

А он — смотрел на неё. Усталую. Бледную. Живую. Свою. И чувствовал — что-то рвётся внутри. Что-то, что держал годами. Что-то, что прятал. Что-то, что боялся выпустить.

Он подошёл. Сел рядом. Взял за руку. Долго молчал. Как всегда. А потом — посмотрел в её глаза. Преданные. Тёплые. Живые. И — сказал. Тихо. Просто. Своё.

— Феврония. Я тебя... Я не могу без тебя. Слышишь? Не могу. Никогда не мог. Только ты. Одна. Всегда.

Она замерла. Смотрела на него. Широко. Не понимала. Не верила. Не могла.

— Серёжа... — прошептала она. Тихо. Слёзы — в глазах.

— Молчи, — сказал он. Тихо. Твёрдо. — Молчи. Дай сказать.

Он взял её лицо в ладони. Осторожно. Бережно. Как сокровище. Как святыню. Как своё.

— Я тебя люблю, — сказал он. Тихо. Просто. Впервые в жизни. — Люблю. Как мальчишка. Как дурак. Как всё. Слышишь?

Она заплакала. Тихо. Счастливо. По-бабьи. По-своему.

А он — целовал её. Руки. Глаза. Щёки. Губы. Долго. Жарко. Как в первый раз. Как в последний.

Он хотел её. Всегда. Сильно. Жарко. По-настоящему.

Не только телом — душой. Всем. Собой. Каждой клеткой. Каждой мыслью. Каждым вздохом.

Он хотел схватить её на руки. Прижать. Целовать. Кружить. Как мальчишка. Как дурак. Как влюблённый.

Но что-то сидело в нём. Тяжёлое. Тёмное. Глупое. Держало. Не давало. Мешало.

— Не по чину. Не по жизни. Не по мужски. Слабость. Блажь. Глупость.

Он боролся с этим. Годами. Всегда. Каждый день.

А после Юрия — понял: хватит. Довольно. Не буду больше молчать. Не буду терпеть. Не буду ждать.

Он — мужчина. Хозяин. Купец. Поганкин. Но он — живой. Тёплый. Любящий. Свой.

И он любил её. Широко. Смело. Без границ. Без дурацких ограничений. Без всего, что мешало.

Ночью — тихо. Темно. Только лампада горит. Огонёк дрожит. Тени ходят по стенам.

Он лежал рядом с ней. Близко. Близко. Как никогда. Как в первый раз. Он смотрел на неё. Долго. Жарко. Страстно. Она спала. Усталая. Но — улыбалась. Во сне. Тихо. Светло. Счастливо.

Он целовал её волосы. Плечи. Руки. Долго. Жарко. Медленно.

— Моя, — шептал он. Тихо. Просто. — Только моя. Ничья больше.

Она улыбалась во сне. Слышала. Чувствовала. Знала.

А он — держал её. Крепко. Долго. Как сокровище. Как святыню.

И думал: вот оно. Счастье. Не в палатах. Не в деньгах. Не в делах. А здесь. В её руках. В её глазах. В её теле. В её душе. В ней. Одной. Единственной. Своей.