На плантациях войны

Нам не нужно речей дифирамбам подобных
И дешёвого пафоса громких имён.
Кто от боли заходится рёвом утробным,
Не признает ваш шелест холеных знамен.

Диким морем свинца, мы, как мысы размыты,
Жидким строем меж мёртвых полками стоим.
Отошедшие в вечность давно уж забыты,
А живые — в проклятье до гробных седин.

Кто-то здесь, до безумия делу привержен,
И декаду спустя не оставил цевья.
Ну а кто-то руин, терриконов навершия,
Лишь недавно пришёл покорять, как и я.

Неотесанных лиц, симпатяг не по классу,
Шибко грамотных, глупых, при теле, худых,
Зерна смерти с небес поравняют, и сразу,
Дав побеги в кадавров оставленный жмых.

От домов не осталось и камня на камне,
От былого не помним уже ничего.
От укрепа до них — болотина и плавни,
От себя не уйти. От себя самого.

Выход раннего утра. Метлой по окопам,
Автоматный язык слижет братскую плоть.
Он кричит хуторским изложением Эзопа,
Раззадорив на мушку его наколоть.

Это — пленных не брать. Это твердо и четко.
Это, суки, за детские наши сады.
Это, твари, за дедов, бок о бок в пилотках,
От тех мразей, что хвалите, били гряды.

И опять. И по новой. И завтра как прежде.
Может быть в три наката тяжёлый фугас?
Может, отдал не зря все на откуп надежде?
Может, все-таки мы? Может, все-таки, нас?

Плачет небо огнём. Вновь фугасные грозы,
Смоют грязь человека с янтарных яров.
И бинты зацветут, как кровавые розы,
На ветвистой «колючке» господних садов.