взабыль

верь-либэ-не-верь

в некотором царстве, в некотором роде,
в какой-то далёкой от наших времён школе
бубенчик сзывает первоклашек на урок первомудрости.
старый учитель появляется с макетом спутника в руках,
втыкает свою винтовку штыком в землю
и подбрасывает спутник в небо.
коль скоро мы вышли в открытый космос,
а притяжение родины слабеет до неузнаваемости,
придётся топить нашу атомную печь
обломками чужих цивилизаций.
каменные монстры остались на дне колодца,
старенькая космотарелка,
с визгом исторгнутая из посудомойки пространства,
выглядит голубоглазой старшеклассницей.
должен же быть где-то выход наружу,
обращается она к луне,
мне говорили, что вселенная – это яйцо,
а значит, если пробить скорлупу,
можно попасть на птичий двор,
где весело кудахчут куры
и живёт бравый петух.
ку-ка-ре-ку – кричит мальчуган с последней парты...



поздно-рано

Как просто, потрясающе легко
лицом быть третьим и смотреть извне
на самого себя:
вот он шагает по распутью на рассвете,
и взгляд его раскованно блуждает.
Жалеть о том, что ты – не рыба, поздно, слишком поздно...
Когда-то он уже проснулся, выйдя в поле снов рыбацких...
И там - в полях - росой цветочной жажда плавать залечилась.
Плавники - остались.
Размахиваю ими для полёта в небе, но взлететь ещё не в силах.
Жалеть о том, что ты – не птица, рано, слишком рано.
Когда-нибудь проснусь в полёте соколиных снов
И там – в прозрачном океане – сгину.
Зачем летать?
Когда так славно быть корнями и вгрызаться
В податливую мякоть толстой кожи.
Зачем летать?
Когда так плавно быть ветвями, трогать небо.
Нет, не жалей, что ты – не рыба.
Поздно-рано...



измена

Измена – коренной порядок существования.
Белое оборачивается черным, и – наоборот.
Прямая перестает быть прямой,
искривляется, расслаивается, сворачивается кольцом,
теряется в завитках и петлях.
Прямых линий много,
но бесконечность кружит их в вихре космической пыли.
А наблюдатель по-прежнему далёк,
слишком далёк от тех мест,
где время уже не мера, не отрезок,
не смысл, не цифра, не слово,
он всё еще там, где
нагромождением нулей можно изменить судьбу,
а бразды правления всегда у кого-то другого,
у того,
за кем наблюдатель никогда не признает права быть,
быть в мире побитых градом яблонь,
заваленных пеплом извержения городов,
перекошенных башен и
медленно оседающих фундаментов,
где дожди навевают грусть,
а грусть тешится рифмами,
стучащими надоедливо по кровлям —
они трезвонят на весь мир свою немудрёную песенку.
Как славно колосится трава на забытых могилах,
какие жирные черви там копошатся,
стоит лишь немного копнуть,
копошатся без устали, тупые непоседы.
Наземные сооружения современного человека
под стать подземным древнего:
они так же чрезмерны для мертвых и
так же подавляют живых.
А кругом расползаются трещины.
Человек заваливает их мусором,
засыпает камнями, заливает бетоном,
им всё нипочём, они - царят.
Как быть с трещинами?
С прямыми, переставшими тянуться впрямую.
Время искривляет их...
Оно и само порядком искривилось.
Уже не сказать наверняка, что
прошлое – это прошлое, будущее – это будущее.
Первое повторяется, а второе никак не наступает.
Вот загвоздка!
Безболезненно изменить прошлому удаётся лишь тем,
кто в этом прошлом жил мечтой о будущем.
Чем больше в обществе таких людей-гипотез,
тем легче совершить революцию,
уголовное, в сущности, преступление...
Обратно в прошлое вернуться нельзя,
потому что оно ждёт нас впереди - за углом -
с каменным топором наизготове...



Гамлет Форевер

Привет, мой бедный йорик!
Есть контакт!
Тот жирный лысый злобный боров
сдался!
На милость сдался мне в бою на шпагах во дворе
за бункером, в котором обитаем.
На днях мне встретился отец — представь!  —
Он прятался в тени подвала.
Я выхватил фонарик и — в глаза,
но глаз на месте нет — слепые дыры.
Бормочет что-то из Шекспира по-английски
и потрясает грозно револьвером.
Пришлось его скрутить и —
к праотцам отправить.
Тут кстати подвернулся паровоз,
который подбирает всех мутантов.
Какой-то нынче стал я заводной:
чуть что — кидаюсь и беру на приступ.
Преступно, брат, не замечать бревна,
в своём глазу, читал я где-то как-то.
Поэтому все брёвна я спалил,
а бункер, что есть замок в глубину,
из кирпича, бетона и железа справлен.
Прости, мой друже, слишком далеко
письмом своим я заплутал в пространстве,
продолжу позже, а теперь поспать
дерзнёт мой иноземный разум.



корень пастернак

пейзаж хорош – здесь дважды два
уже не пять и машет кролик
кому-то кочерыгой в дальнюю дорогу
убитая деревня на горах
стекает ручейком в болота
долина слизывает кровь
скулящей сукой – мёртвые щенки
возносятся из вод клубами шерсти
чуть выше сосен примостились небеса
туда стремится пар из лёгких
на даче спят – все поголовно спят
который год уже который век
никто не спросит выглянув из окон
из вод из лёгких из стихов из детства
что там за век гуляет по дворам
что там за зверь что там за птица
крылами машет белыми в полях
им дела нет – они без дела спят
им спится бог – бог знает что им спится
он снится – сталбыть он как раз и есть
нагорный разум ручейком в болота
убитая деревня на горах
кому-то на прощание из лёгких
стремится пар дыханий в небеса

как только в детстве – из воды из окон...



пенсне

в человеке всё прекрасно:
и дно, и покрышка, и —
брызги шампанского
из томной бутыли, разбитой
о борт всё ещё славного
крейсера.
Должно быть, прекрасно,
когда вместо сердца в груди —
просто вальс,
не мотор и даже не паяльная лампа
(пусть Алладина), а —
просто вальс, просто вальс, просто
звон колокольный вдали, за
рекой,
там, где ланиты скудеют и —
вянут,
щёки же пухнут, как
цеппелины,
возгромождаясь на хрупкий насест.
Чехов не умер.
Вот и прекрасно!
Чехов не умер, он вечно жи-
вой!



гражданская

Главный админ проекта Георгий,
Победоносно размахивая бластером, возопил:
«Бей гадов! Спасай Отчизну!»
Гады расползались по окраинам,
Гады закапывались в жирный чернозём провинции,
Обставляя норы согласно предписаниям Фэн Шуя.
В детстве Георгий был вялым и щуплым,
Частенько сиживал на берегу Чёрного озера,
Неподвижным взглядом уставясь в горизонт.
К ногам его слетались чёрные грустные птицы,
В голове его роились чёрные мысли,
Тёрли берега чёрные волны озера,
И появлялись из воздуха чёрные призраки его родителей.
С ними Георгий говорил допоздна.
Отец казался плотным и цветущим,
Мать извивалась тонкой струйкой дыма.
И на вопрос, что может быть чернее черни,
Дым проедал насквозь отеческую плоть.
Та ёжилась, как будто от щекотки,
Звучал то смех, то всхлип, то бормотанье,
Так умирало тело, превращаясь в дёготь.
Сын рос.
Гражданская война
Уже не призраком чернела – морем нефти.
И море вспыхнуло. Георгий возопил.



ниц-ША. html

BODY>
<div>

вкрадчиво.
как – простите?
повторяю – должны знать.

<!--  вкрадывается  -->

бывало и хуже.
где?
это вам не ширпотреб
и даже не революция.
пламя задыхается без воздуха.
мозг всегда готов
к самоликвидации.
любой хакер, мать его,
взломает без особого труда.
особый труд – такое, брат, паскудство.
войной – войну. культуру – культом.
тьма юзеров и юзер тьмы.
урл-власть урвать.
там всё – подлог.
кто славы ищет. кто бабла. кто девок. мальчиков. детей.
мозг взбунтовался против головы.
великий цезарь безмятежен.
он вне и над – его не просчитать.
он – баловень.
а мы все – балунишки.

<!--  вкрадывается  -->

весь на пружинках.
строит планы с обратной стороны черепа.
другой рукой – да не скудеет.
взрыв грядёт.
пытается вспомнить – кто такие назареи.
кто такой господь.
бог?
откуда родом?
кто его продвинул?
последний вопрос – на грани.
он сам себя.
как же иначе?
участь бога.

<!--  вкрадывается  -->

ему теперь верят.
раньше – в него. теперь – ему.
костями уже не гремит. в кости не играет.
оброс плотью.
-витамины-спорт-секс-
нажрал контент.
опутал сетью.
мать его.
никто не знает.
повторяю – должны знать.
вкрадчиво.
как – простите?
<!--  взрыв!
вы-зы-ры-вы-зы-ры-вы-зы-ры  -->

</div>
</BODY>
 
<error>



дор-ога

из Трындограда я смылся
слава первым встречным богам
уехал на длинном поезде
с длинным прошлым
в пути маленькие люди вопили о помощи
большие врастали в стёкла
средние – плакали пили жрали потели слушали радио
я
старался быть разным
мы
в длинном поезде
он
с длинным прошлым
волны Трындограда хлестали нас по бокам
и неслись мы жеребцами по дороге
рельсы впивались в колёса и жгли и жгли и жгли
падали большие люди
падали стеклянными статуэтками в столбы
средние заунывно пели
 – Ходют кони над рекою –
и наступал час расплаты за день за свет за солнце
вот и прыгнул
поезд в тоннель – ночь окаянную
когда среднему так тяжело на жарком ложе
а в заоконном нигде
всплывали лица русских писателей средней полосы
мельтешили персонажи уроков литературы
плакали пили жрали потели слушали радио
не замечая дня
которого по счёту
кидаясь в ночь
одну на всех



потерялся

Живущий под мостом бродяга
жадно пожирает завтрак.
Бродяга горд,
но слишком голоден для демонстраций.
Ты помнишь свою маму, друг?
Отца ты помнишь?
Поздно
К ним возвращаться!
А насыщение приходит, как рассвет,
Как цельное и солнечное утро.
Коченея,
Ты ждал всю ночь начала новой жизни.
И вот она прошлась по рёбрам утюжком.
Остатки хлеба – птицам.
В путь!
Земля – твой дом, просторный и бесплатный.
Прозрачно утро гордого бродяги.
В такое утро язвы подсыхают.
В такое утро просто стать ребёнком.
Ты слышишь, ма?
Я снова потерялся...



вера в парашют

…сударь мой,
со слезами на глазах пишу ответное послание,
и наперёд скажу так:
каждый из нас должен хоть раз в жизни прыгнуть с парашютом,
памятуя о том,
что парашют не всегда раскрывается.
если запасного нет или он тоже отказал,
падение станет чересчур стремительным,
и вы уже точно не успеете налюбоваться открывшимся видом,
однако, никто ведь не отнимет вашего исконного права
а)
научиться всё-таки летать,
б)
каким-нибудь образом
(пистолет, быстродействующий яд, нож)
самовольно уйти из жизни до столкновения с землёй,
в)
проникнуться верой в загробное существование
и всей душой обратиться к богу,
г)
щелкнуть пальцами и переместиться в состояние нирваны,
д)
достать блокнот
и нацарапать карандашиком первую строчку стихотворения,
е)
выбрать из всех женских имён одно
(этот вариант мне кажется наименее подходящим для вас)
и с ним на устах
врезаться в планету,
ну и так далее,
неисповедимы
пути воображения обречённо падающих,
впрочем, я верю,
что парашют вас не подведёт,
и тогда…



собачья преданность

...иногда встречались.
Случайно.
И никак не могли найти
тему для разговора,
и тогда она принималась
потчевать его собакой,
то есть не в прямом смысле, нет,
в переносном:
запихивала ему в глотку
повесть о своей собаке.
Он изображал зверский аппетит
и даже пытался задавать вопросы,
как бы желая уточнить подробности.
Случилось неизбежное:
он понял,
что когда ему без неё делается невмоготу,
надо грызть обои
и проедать в стенах дыры.
Чем больше сгрызёшь обоев,
чем больше проешь дыр,
тем быстрее вернётся хозяйка.
Как самозабвенно отдавался он этому занятию!
Не в прямом смысле, нет,
в переносном...
Иногда приходила другая женщина.
Она кормила его и ласкала.
После неё он день-два ничего не грыз,
умиротворённо лежал в углу,
водрузив морду на передние лапы,
и дремал.
Ему снилось, что он мужчина
а его любимая хозяйка выходит за него замуж.
Тогда он радостно повизгивал и вилял хвостом.
Новый хозяин вздрагивал от неожиданности,
смотрел с усмешкой,
спрашивал:
«Опять эта сучка приснилась?»
Пёс обиженно вскакивал,
шумно отряхивался и плёлся пить воду.
Потом они шли на прогулку.
Открывался целый мир запахов,
достойных изучения.
Каждый запах имел историю.
Занимательно было истории разнюхивать!
Не в прямом смысле, нет,
в переносном...
Похоже было,
что в самозабвенном разнюхивании прошлого –
единственный смысл жизни...



изволье

Свет —
Пространство крика —
Добро с молочным вкусом —
Копаю землю, говорю червям —
Из поцелуев матери я слеплен —
Несу их вам, могильные обжоры —
Помру ли так, не жил как-будто, пыли ради —
Немотствовал во чреве головастиком, дождался —
Потопал по дорожке, побежал навстречу —
Не ведая, куда бегу, довольный —
Колодезной бравадою исполнен —
Два корня было: утро, вечер —
Остался день —
И крошки хлеба —
В ночь…


взаболь

От любви до ненависти
Долго мчаться, не сходя с орбиты,
Между полюсами гениальности и злодейства.
А ведь это всего лишь один шаг.
И прожить его надо так, чтобы.
Иначе можно?
Нет, наверное, никакого иначе.
Прости, Господи, прости!
И помилуй!
От любви до ненависти.



Иллюстрация: Каспар Давид Фридрих, "Странник над морем тумана", 1817.