Избранные рассказы Вани Жукова 7

(начало истории в предыдущих семи рассказах цикла по порядку, включая рассказ "Спасти дезертира Савельева")

***
Из переписки Ивана Жукова и Скоропеи:
Иван: «Прочитал твой вариант спасения дезертира. Ну, насочиняла..!
Как старый оперативник, реальную возможность такого хода событий отрицать не могу, но всё равно — фантастика. Мож, потому и читается запоем, - это у тебя не отнять, чего уж там.. Имена в рассказе постоянно совпадают, — интересный ход. У Маркеса в «Сто лет одиночества» похожее повторение имён было. Но у Маркеса за совпадением имён глубокий философский кроется, а у тебя, — по правде, совпадение имён ничего не меняет. В  «Приоре» мог погибнуть и Вася Пупкин. Тогда Сергей просто стал бы Васей. Возраст тоже совпал, — ладно, придираться не буду: двадцатилетние чаще других на дорогах бьются. Но в целом, это, прости, не рассказ. Суховато, суховато, Скоропеюшка. Пишешь, будто ты, а не я всю жизнь в розыске проработала. Ни пейзажей, ни настроения, и диалогов мало — одна беготня. Слишком быстро мчишь к хеппи энду, будто за тобой черти гонятся, а не за дезертиром.
Бросается в глаза: не любишь ты мою профессию, примитивных служак из нас лепишь в пересказках своих».
Скоропея: «Так и есть, Вань. Пока писала, я и была Савельевым. Не Сергею, а мне хотелось скорее вернуться к нормальной жизни. Это мне болотный мох был постелью, небо одеялом, мошка обществом, выпи и утки музыкой, а мент опаснее медведя. Хотя, не только медведя, и мента можно прикормить. Кстати, о писательстве и реализме, — мог бы сам про «оборотней в погонах» рассказик тиснуть. А то у тебя, что ни мент, то святой отец Анискин.
Природа, погода, украшательства — знаешь же — не люблю я нервы читателям раскачивать, как больной зуб, давить слезу и всё такое. Это ты у нас мастер плетения лимонным Юлям вологодских кружев с петухами. Я ж на мужскую аудиторию настроена — быстро, ясно, чётко, без соплей.
Иван: «Хитра, жёнка!... Нет бы, честно признать, что схалтурила, сырую лепёшку подсунула. Поленилась поработать над текстом».
Скоропея: «Ну, покажи мастер-класс. Научи графоманку..))) Только у себя дома дезертира не сели и доки по своим милицейским каналам ему не организовывай. Не то опять ваша сознательная апчественность тебя скушать захочет. Вот веселье то в посёлке начнётся. Это не детдомовца Сипунова спасать».
Иван: «Ну, змея! Укусила, укусила.
Ладно! Перчатка брошена. Принимаю вызов».

Рассказ Ивана Жукова, опубликованный в газете «Северная заря», номер 24.

ТАНЦЫ С БУБНОМ.

— Кайя, завтра тебе лететь без Кирилла в Межозёрье, квадрат А -17. Всё, как всегда — пробы воды, температура почвы.
— Знаю, Виктор Петрович. Мне во сне снилось.
— Кайюша, шаманий твой корень! Тебе женихи сниться должны, а не вертолёты. Хотя мне и самому работа снится.
Смуглолицая Кайя покраснела и стала похожа на свёклу.
Кайя — внучка саамского шамана-нойда. Только отец Кайи, Архип, прервал родовую преемственность — уехал из стойбища и пошёл учиться на факультет биологии и природопользования. Тогда саамские духи перестали посылать сыновей в родовую колыбель Архипа, — у Кайи было ещё две сестры и ни одного брата. Зато три внучки последнего саамского шамана Пеййва, отца Архипа, поделили на троих дедово призвание: лечить, учить, с духами земли говорить.
Кайя была самой младшей и самой любимой внучкой старого лопаря, и именно она, по мнению деда, говорила с грозными духами северной земли. Только Кайя не завязывала узлов, чтобы вызвать ветер, не смотрела на цвет воафсхэсс — полярного сияния — заранее узнавала ветер лучше нойда Пеййва. За десять дней узнавала. И дед Пеййв гордился внучкой и был счастлив, что духи тонто так дружны с Кайей.

Лопасти винтов пустили рябь по стоячей воде, вспугнули двух серых цапель и, сбавив обороты, повисли над севшим на островок вертолётом. Кайя спустилась по трапу, раскрыла футляры батометров и стала выбирать место для забора пробы воды, чавкая болотными сапогами по топкому берегу островка. Внимание привлекла примятая осока. Кайя вошла в проход среди сплошных зарослей: «Вот это да! Цапелькино гнёздышко». Гнездо впечатляло размером. Но ещё больше — своим состоянием. Из четырёх бирюзовый яиц три были выпиты, но одно нетронуто.
«... Кто ж разорил то так? И совершенно недавно... Болотный лунь яйца расклёвывает, а не выпивает через дырочку. Так только человек может... Тфу ты! Откуда тут человеку взяться? Ладно. Запишем в загадки... Пока работа ждёт».
Кайя занялась погружением цилиндра батометра у берега, и ещё три образца нужно было забрать с разных глубин с резиновой лодки.
«Через неделю опять сюда с Кириллом прилетим». Квадрат А -17 в последний год требовал особого внимания: активно плывущая мерзлота несла новые примеси. Кайя ещё раз бросила взгляд на разорённое гнездо. Вдруг вспомнились сказки деда о маленьком подземном народце чахкли. Пеййв говорил, чахкли выпивают яйца чаек и гоголей, держат подземные стада маленьких оленей и любят повторять всё за людьми. Иногда крадут детей. Из-за их маленького роста думают, что это тоже чахкли, которых похитили большие люди. Если сумеешь подружиться с чахкли, оставив маленький подарочек, то будет тебе во всём удача и счастье.
И Кайя непонятно зачем достала из кармана куртки плитку шоколада и положила под куст красной бузины.
— Тебя тут тоже быть не должно, — шепнула Кайя бузиновому кусту, —  Это перелётные птицы натащили семян с помётом, — ухмыльнулась Кайя и занялась вместе с большим, как медведь, пилотом Толяном погрузкой взятых проб.
Через неделю по квадратам летал Кирилл, без Кайи, засевшей с отчётами в лаборатории. Когда вернулся, положил перед девушкой шоколадную обёртку.
— Так вот кто у нас экологию портит! Кайя, «Бабаевский», твой любимый. В квадрате А-16 нашёл.
Улыбчивая до этого момента Кайя вдруг побледнела и ничего не ответила.
— Эй! Кончай атмосферное давление понижать, шаманка! Чего насупилась?
— Ничего. Ветер был.

Кирилл знал лопарей ещё со времён своей работы на метеостанции на Кольском. Немногословные ребята. Гоняют оленьи стада, и очень мало их осталось: меньше двух тысяч на Русском Севере. В Финляндии побольше. В смутные 30-е и военные годы притесняла их новая власть. Потому за кордон и перекочевали. Оставшиеся, — частично ассимилировались, частично разобщились по гендеру. Мужчины на пастбищах, женщины в городах и посёлках, — на любую работу идут, только не в стойбище.
Вот и Кайя — во втором поколении гидролог, но, как была дикарка, так и осталась. Фантика напугалась. Никогда непонятно, что у неё на уме.
— На следующий забор проб сама полечу.
Дома Кайя долго не могла заснуть.
«Глупо верить в чахкли. Но шоколад кто-то съел в сорока с лишним километрах от бузинного куста, аккуратно распечатав плитку. Не может там быть человек. Браконьеры и лесники так далеко не заезжают. Да и незачем им. Одна трясина, скопы, гоголи и цапли. Был бы рядом дед Пеййв, он бы ответил..»
Пеййв рассказывал Кайе, как чахкли забрали его последнего сыны в двухлетнем возрасте: «Плохое время было. В Москве власти нет. Денег нет нигде. Работы нет нигде. Оленей как продать? Всегда давал чахкли от оленя кусочек, обрезок шкуры давал, даже пряник давал. А тут не дал. Они моего Сирька и забрали. Только слышал — дух ночью сказал — вернут мне чахкли Сирьку, — вырастет, не станет под землёй помещаться, убежит».
Кайя заснула, и снился ей опять, как до полёта в квадрат А -17, тот же сон: светловолосый парень смотрит прямо в глаза.

Через неделю Кайя не отлипала от иллюминатора вертолёта. Где-то между квадратами А-16 и А-15 увидела: в стороне человек, с высоты вертолёта кажется меньше чахкли, прыгнул на кочку, быстро лёг и свернулся клубком. Стал — от серого камня не отличишь. Кайя сфотографировала кочку с «камнем», пока та не скрылась из виду.

Забор проб начинали от самого дальнего квадрата, постепенно приближаясь к станции. За день взлетали и садились четыре - пять раз. Два вылета в неделю по графику, смещая направления для полного охвата зоны. Брали почву, воду, ставили комплексные портативные станции на отдалённые точки. Показания обрабатывала программа. После отправлялись отчёты в центр для дальнейшего анализа.

Когда под вечер вертолёт привёз на станцию уставшую Кайу, Кирилл опять решил в шутку припомнить шоколадную историю.
— Чего так странно смотришь, Кайушка? Болотные гномики опять шоколадку отняли?
— На этот раз обошлось, — отшутилась Кайя. — Ты мне лучше на карте покажи, где бумажку нашёл?
— Скажу Толяну, чтоб двери в вертушке плотнее закрывал.
Это тебя сквозняком продуло (с). Зачем такая точность?
— Хватит ржать. Интересно просто, как далеко фантик унесло?
— Примени дедукцию, Шерлок!
В отчёте точки батометрии указаны.

Вечером, дома, Кайя на карте отметила три точки присутствия того, кого быть не должно, но он есть. Вычислив, что в неделю этот некто покрывает в среднем пятьдесят км по болотам, бродам, островам, хорошо ориентируется на местности; и по направлению движения, удобным проходам Кайя могла примерно знать, где можно будет заметить этого ходока через неделю.
Не подумала только об одном, зачем ей всё это нужно?

Воображение плюс интуиция, подпитанные любопытством, побеждающим страх, это основа шаманизма. Это первая человеческая религия, пережившая десятки тысяч лет.
Все сказки мира, ставшие эпосами, а дальше — литературой, начались именно по формуле — воображение + интуиция + любопытство - страх = мировоззрение. Всё вместе это можно назвать одним словом — любовь. Любовь, побеждающая все страхи на свете.

Кайя, с вероятностью девяносто девять процентов, знала, что через неделю этого прыгуна по кочкам можно будет обнаружить рядом со станцией. Хоженые тропы в районе потому и хоженые, что иначе никак не пройдёшь. Если этот некто становился камнем при виде вертолёта, значит боится. Значит, нужно дать знак, что Кайя ему не хочет причинить зла.

Если у кого-то вдруг возникнет вопрос, почему Кайя не подумала о собственной безопасности? Тот должен вспомнить себя в восемнадцать – двадцать лет. В этом возрасте боишься, скорее, того, кто тебя опекает: папу с мамой, преподавателя, но никак не случайного незнакомца, несущего в себе загадку новизны и приключений. И чем загадочнее незнакомец, тем больше он привлекает.
Кайя не придумала ничего умнее, чем разложить по трём тропам, ведущим в посёлок при метеостанции, три плитки «Бабаевского», написав сверху фломастером «Я твой друг», и после работы начала производить ежевечерний обход приманок. Одну плитку всё же пришлось заменить — водяные полёвки изгрызли.
Тем не менее, идея сработала. На одной из троп при виде её фигуры зашевелились заросли, из кустов вышел сильно обросший парень, закутанный в тулуп. Кайя улыбнулась и сказала: Не бойся! Идём со мной в дом, я тебе помогу.
Странная девушка. Не похожая на высокомерных городских девиц, которых парень знал раньше.
Наверно он долго ни с кем не разговаривал, или не знал, что сказать, только улыбнулся в ответ. Потом пошёл следом за девушкой, разбрасывающей шоколад по болотам, как бродячая дворняжка, почуявшая будущего хозяина.
Однако через минуту он прокашлялся и сказал охрипшим голосом: «Не бойся меня, я просто Сергей, и меня не должны видеть. Я дезертир». Сергей откинул полу тулупа, предъявив останки армейского обмундирования.
— Понятно, – спокойно ответила Кайя. — Дом на окраине. Я пока одна. Хозяин приедет через месяц.

Сергей жил в доме у Кайи четвёртый день, стараясь, с одной стороны, не обнаруживать присутствия, с другой, пытаясь быть хоть как-то полезным в хозяйстве, но больше, просто постепенно приводя свои мысли в соответствие с новым окружением. Сергей понятия не имел, что это за чудная, немногословная девушка с удивительным именем, как из сказки про Снежную королеву, только там был мальчик Кай. Почему не боится его? Сергей сам себя испугался, увидев своё отражение в зеркале. Грязное косматое чудище болотное. Хорошо, хоть без автомата вышел к ней из кустов.
Автомат, к слову, давно был в нерабочем состоянии. Магазин служил подобием стакана, куда Сергей заливал пропущенную через костровой пепел болотную воду. Из тридцати патронов осталось восемь, и они лежали горстью в кармане полушубка.
— Через неделю у меня отпуск плюс отгулы. Из посёлка так просто не выбраться. Только вертолётом или вездеходом. Как скажу, откуда ты взялся? Придётся тебе опять пешком топать. Но на этот раз с едой, фильтром, аптечкой, спальником. Комбинезон метеоролога, извини, старого образца. Выходишь утром. Вот карта. Через неделю будь в этой точке. Сорок пять километров до трассы. Потом рейсовым до Медвежьегорска. Дальше поездом и на перекладных до посёлка Ловозеро. Поедем к моему деду. Он нойд, шаман. Он знает всё о мире, чего никто не знает. Он немножко поизгонитяет из тебя злых духов, и, если не будешь умничать, то станешь саами. Потому что дух, которого можно изгнать, может жить только в саами. Духи чужаков не слушают деда.
— Это то мне как раз и надо. Меня самого изгнали из универа, как злого духа. И вот я здесь. Выходит, я на правильной дороге.
— Шутишь! Значит, твой злой дух ослаб. Легко деду будет.
— Ты, что? Серьёзно во всю эту хрень веришь?
— Не говори так. Ты деда не видел. Его зовут Пеййв, по-русски, солнечный. Для саами это самое сильное имя.
Сергей понял, что лучше не спорить. Он почему-то безотчётно верил этой Кайе, ростом не достающей ему до плеча, но взявшейся его защищать от него самого.
— Спать иди. Утром рано разбужу. Идти по болоту. Если раньше тебя приеду, буду приходить ещё три дня на автобусную остановку в шесть утра. Там рядом большой посёлок и наше управление, там деньги получу. Утром скажу, что нужно отвечать, если встретишь людей.
Кайя ушла в свою комнату, оставив Сергея спать на диванчике, укрываясь старым спальником, от которого сладко пахло девичьим телом. Засыпая, Сергей подумал, что в словах Кайи почти никогда не встречается местоимения «я». Это наблюдение само по себе говорило о многом. Значит, и он должен забыть это «я», значит, это лишнее слово. Наверно, в нем и прячется тот злой дух, которого станет изгонять старый нойд.

Утром Сергей натянул на себя сине-серый комбинезон с красными буквами на спине и стал похож на студента-метеоролога, возвращающегося с практики. Как же нравилась ему эта одежда, ни чем не напоминавшая о его армейской и доармейской жизни.
«Духи неведомого мне мира саами! Примите меня! Хочу быть таким же чудаком, как эта чудная девчонка!». Прежний Сергей остался в прошлом, новый — шагнул за порог и скрылся в утреннем тумане.
Теперь даже идти стало как-то легче, хоть плечи и тянул рюкзак со снаряжением и запасами. Сергей по-прежнему оставался вне закона, беглым преступником, но покровительство юной шаманки вселяло в его сердце небывалое спокойствие и силу взрослеющего сердцем мужчины.
Это самое «я», в котором прячется злой дух – детское слово, или это слово маленьких людей чахкли. Про них Сергею рассказала Кайя, когда объяснила, почему оставила ту плитку шоколада, которая свела их вместе. С сегодняшнего утра главное взрослое слово «мы» стало означать для Сергея, и защиту, и готовность защищать Кайю, а значит, ничего не бояться.

Всё шло по плану Кайи, умевшей то ли предвидеть, то ли просчитывать.
Просчитывать ходы умел и сам Сергей, но до талантов шаманки-ноайдеакку ему было далеко. Всю дорогу Сергей слушал рассказы Кайи о её народе.
Оказывается, слава о саамских шаманах уходила далеко за пределы кольских земель. Издревле они считались самыми сильными. Даже Иван Грозный возил к себе в Москву нойда во времена войны с Густавом Первым.
Шведский король и сам обращался за советами и поддержкой к лопарям, но тогда духи были на стороне русских. Ведь шведы первыми спровоцировали конфликт, а в результате потеряли часть земель и городов и своё посредничество в российской торговле с Англией.
— Вот и тебе, Сергей, духи помогают. Ты не утонул, не заболел, нашёл дорогу, и помню: одно яйцо в гнезде цапли не тронул. Хорошо сделал. Так мудрый хозяин поступает.
Сергей улыбнулся. Не считал он себя, ни хозяином, ни мудрым, ни кем. Просто успел выпить только три довольно крупных яйца, от внезапной сытости голова закружилась, услышал вертолёт и спрятался в осоке. Вот и вся мудрость. Три часа лежал ужом, пока Кайя с батометрами бегала туда сюда. Оставленную плитку шоколада забрал про запас, на «чёрный день».
Кайя допускала распространённую ошибку идеализации нового друга. Впрочем, Сергей делал ту же ошибку, ошибку всех молодых и немного влюблённых, наделяя сверхдостоинствами свой объект увлечения.

Суммируя автобусы, поезд до Кандалакши, попутные и туристические автобусы, на дорогу до посёлка, где жил  старый Пеййв, ушло почти двое суток.
Кайя позвонила деду по телефону, сказала, что приедет не одна. Сергею Кайя практически приказала ни в коем случае не спорить с дедом, что бы он не говорил и не делал.
— Увидишь, дед хорошо устроит. Только больше молчи и на всё соглашайся.

Понятно, что довольно большой по местным меркам посёлок Ловозеро назвали по имени древнего озера, которое саами называли Луяввьр — жилище сильных. На первый взгляд, название полностью соответствовало общей картине. С возвышенности древнейших на планете гор, вернее, того, что от них осталось, открывался космический простор тундры, озера с множеством островов, тёмно-серых скальных выступов и самого посёлка, широко застроенного домами разных времён: от старорусских северных поморских двухэтажных изб,  до блочных советских и современных каркасно-блочных домов, в центре посёлка дорастающих до пяти этажей.
—  Это столица русских саами, – сообщила Кайя голосом экскурсовода. Только саамскую речь мало где услышишь. Я и сама только от деда немного знаю.
Пеййв жил в старом деревянном доме, в котором жили и его отец, и дед, когда не кочевали с оленьими стадами. Род Пеййва был древним и богатым.
—  Сейчас деду семьдесят пять. Он перестал кочевать, но если нужно, ещё сумеет аркан набросить на шею оленю.
Старик действительно оказался высоким и крепким, хотя совершенно седым, со сморщенным морозами и ветрами плоским лицом.
Не говоря ничего, провёл внучку и Сергея сразу к столу, на котором уже парил свежевскипевший чайник, в миске краснела мочёная морошка, на блюде лежали горячие картофельные лепёшки, а под крышкой большой сковороды томилась сёмга в луке и сметане.
Когда сели за стол, Сергей назвал своё имя и протянул старику правую руку для рукопожатия.
— Сергей!
Старик будто вздрогнул.
— Ты Сирьке? Ты мой сын Сирьке. Тебе сейчас семнадцать лет.
Сергей хотел возразить, но увидел, как Кайя поднесла палец к губам и промолчал. Про себя Сергей недоумевал, чем это он мог напомнить старику сына? Ведь он то никак не был похож лицом на саами. И Кайя, всю дорогу без умолку говорившая о чём угодно, но ни слова не сказала про своего дядю Сирьке.
— Сирьке, где тебя Кайя нашла?
Сергей заметил, что и старик, так же, как Кайя ставит глаголы в самый конец предложений.
—  На больших болотах нашла. В осоке был, – ответил Сергей, соблюдая, видимо, традиционный порядок слов.
— Сын, кушай! Много кушай. Духи не обманули. Сегодня большой праздник. Чахкли отдали Сирьке, когда большим стал.
Много кушать Сергея не нужно было уговаривать. Он ел за двоих, в то время, как старик не спускал с него внимательных глаз.
В какой-то момент Сергею будто заволокло туманом глаза.
«Что там за кислая ягодка в миске?»,– только и успел подумать, как оказался лежащим на оленьей шкуре посреди комнаты, не то во сне, не то в бреду. Пеййв заходил вокруг шкуры кругами, негромко постукивая закопчёным оленьим рогом в бубен. Что напевал старый Пеййв никто не смог бы понять. Сергей только, когда очнулся, смутно припоминал, как виделась ему мать, как-будто она его маленького ругает, чтобы не убегал далеко. Ни отец, ни друзья, ни университет, ни проклятый дивизион с убитыми им автоматной очередью Азизом и Фуадом,  —  никто не был в его видениях. Как будто это вовсе не его жизнь. Только светловолосая мать, на которую Сергей так похож, и её голос: «Сергей, не убегай далеко!»

 — Кайя, почему ты ничего мне не рассказала про этого твоего родственника Сирьке?
Я, как дурак, не знаю, что отвечать и что делать.
— Нельзя было говорить. Ты бы притворяться начал. Дед, когда врут, сразу видит.
— Ну, и что такого увидел твой дед?
— Что ты его сын, Сирьке.
Понимаешь, у деда было две жены. Первая – мать моего отца и старшего моего дяди Са;ххкрэ, Захара по-русски. Но дед под старость влюбился в молодую На;дтлу, Наташу. Она родила от деда мальчика и через два года уехала далеко вглубь России. Сказала, что сын убежал в тундру и пропал. Сирьке искали, не нашли.
Пеййв и На;дтла не ходили в ЗАГС, не были женаты. По закону моя бабушка была женой Пеййва. Но Сирьке дед признал своим. У него и свидетельство о рождении сына осталось.
Что ребёнок пропал, никто не знал. На;дтла далеко уехала, сбежала, похоже, что вместе с ребёнком. Обманула, что Сирьке пропал. Дед, чтобы тоской не маяться, уехал кочевать. Горевал. Долго не возвращался. В 90-е годы никому до саами не было дела. Про Сирьке никто кроме деда не помнил — был, не был?
— Мою мать Натальей зовут.
Чё за на фиг саамский сериал, похуже болливудской мелодрамы?!
— Вот что! Ты теперь Сирьке, и молчи громче. С дедом в стойбище на зиму поедешь — станешь настоящим саами, людей рода узнаешь, попьешь живую кровь оленя, по позорям (полярному сиянию) погоду и очертания земли научишься видеть. На сияние никогда пальцем не показывай, на воду озера тоже — это духов злит. Когда вернётесь, дед тебе паспорт оформит, что ты его сын.
Будешь Сирьке Пеййвович Барма.
Древний саамский род. Потому и жив остался и в болоте не пропал.
А я, выходит, твоя племянница. Так или не так, на это только мать твоя ответит.  Ещё дня три с вами побуду. А после к отцу в Петрозаводск уеду. Ты деда слушай и никогда не спорь с ним. Большим человеком будешь.
Может даже нойдом станешь. Сильным нойд, не столько по наследству становится, сколько, если беду и смерть стороной обойти сумел.


Из ответа Скоропеи на публикацию рассказа Ивана Жукова:
«Ванька! Ну, ты, блин, дал жару! Снимаю шляпу, но только шляпу (с).
Таких сказок читывать ещё не доводилось. Ржу над сюжетом. Но это, реально, очень лихо закручено.
Молодец, что вовремя остановился и не начал все саамские байки про полярное сияние пересказывать и прочий баян, который для туристов пишут».
Иван Жуков: «Может, хватит уже умничать и меня за школяра держать, Скоропеюшка?
Не дурак вроде. Сам знаю. Просто я из тебя женщину хочу сделать, а не прокуренного опера. Потому и сюжет такой накрутил».
Скоропея: «Не буду ломаться, сказка понравилась.
После таких сказок можно и в гости к тебе на пару деньков. Заодно в подарочек для твоей библиотекарши хороших духов привезти (с)».
Иван Жуков: «Вот змея! Как была с ядовитым жалом, так и осталась. Если не врёшь опять и приедешь, прибью за язвость характера».
Скоропея: «Договорились. Всё лучше, чем хлестаковские почести терпеть. Растёшь в моих глазах».

От автора:
На этом, дорогой читатель, стоит прервать нескончаемый спор двух самодеятельных графоманов: бывшего оперуполномоченного Ивана Жукова и его подруги по переписке, Скоропей.
Спасибо тем, кому хватило терпения прочесть эти восемь, избранных мной взаимных пререканий и шпилек из более чем десятилетней переписки литературных героев и нескончаемых насочинённых ими рассказиков, смешных и грустных, лёгких и тяжёлых, невероятных, поэтому абсолютно правдивых.