Вина страстей

Цикл о том, что не проходит вместе с молодостью

---

I. Строка

Со мной останется вина
страстей великих и красивых,
и полон ими я сполна
до старости — и до финала.

Я эту строку не писал.

Она сама

пришла

под вечер,

когда стекло

уже темнело,

но в комнате

ещё держался

последний свет.

Я только

услышал:

со мной останется вина...

И вдруг

не понял:

чья?

Моя?

Или страстей?

За то,

что жили

слишком сильно?

За то,

что я

слишком часто

давал им

своё имя?

Или это

вообще

не вина,

а вино —

густое,

тёмное,

выдержанное

в теле,

которое

много лет

помнит

каждую

бочку боли,

каждый

виноградник

счастья?

Я повторил:

вина страстей.

И комната

стала

чуть ближе.

---

II. Они входят

Первая —

Любовь.

Без стука.

Разумеется.

Она никогда

не уважала

дверей.

За ней

Желание.

Потом Гордость.

Потом Гнев.

Потом

та,

которую

я долго

не хотел

узнавать:

Зависть.

Страх

уже сидел

в кресле.

Он всегда

приходит

раньше остальных.

Печаль

вошла последней,

хотя

прожила

во мне

дольше всех.

— Что вам нужно?

Никто

не ответил.

Только Любовь

посмотрела

так,

будто вопрос

оскорбителен.

---

III. Любовь

— Ты винил меня, —

сказала она, —

за то,

что не спал.

За то,

что писал

глупые письма.

За то,

что ждал

звонка.

За то,

что прощал.

За то,

что не прощал.

За то,

что однажды

стоял

под чужим окном

как последний

идиот

и был

счастливее,

чем потом

в некоторые

самые разумные

годы.

Ты говорил:

«любовь сделала».

Нет.

Я только

пришла.

А всё остальное

ты делал

сам.

Я хотел

возразить,

но вспомнил

один подъезд,

которого

давно

уже нет.

И замолчал.

---

IV. Желание

Оно

не село.

Ходило

по комнате,

трогало книги,

открывало окна.

— Я тебя

разрушало?

— Иногда.

— А строило?

Я вспомнил:

работу,

которую

начал

из упрямой

жажды

сделать невозможное;

дорогу,

на которую

поехал

только потому,

что не мог

остаться;

женщину,

которую

хотел

настолько,

что вдруг

узнал

о себе

то,

чего

не смогла бы

рассказать

никакая

мудрость.

— Значит?

— Значит,

ты было

опасно.

Желание

улыбнулось.

— Спасибо.

Это

лучше,

чем

«плохо».

---

V. Гнев

Гнев

сидел тихо.

Я сказал:

— От тебя

больше всего

стыда.

Он поднял глаза.

— А когда

ты впервые

сказал:

«со мной так нельзя»?

Я не ответил.

— Когда

защитил

того,

кто был

слабее?

Молчание.

— Когда

встал

из-за стола,

за которым

тебя унижали?

Молчание.

Гнев

наклонился.

— Не приписывай

мне

только удары.

Иногда

я был

твоим позвоночником.

Мне стало

неприятно,

потому что

он был

прав

не полностью.

А самые

неудобные

правды

почти всегда

именно такие.

---

VI. Зависть

Она

села

далеко.

— Меня

ты не любил

особенно.

— Есть за что.

— Конечно.

Но вспомни:

чья чужая жизнь

бесила тебя

сильнее всего?

Я вспомнил.

— Почему?

— Потому что

он был

плохим человеком.

— Возможно.

— И бездарным.

— Возможно.

— И ему

слишком легко

всё досталось.

— Возможно.

Зависть

улыбнулась:

— А теперь

скажи

то,

что не говорил

сорок лет.

Я закрыл глаза.

— Я тоже

так хотел.

— Вот.

И вдруг

она стала

не красивее,

но честнее.

---

VII. Гордость

— Со мной

сложнее, —

сказала она.

— Почему?

— Потому что

ты до сих пор

меня

любишь.

Я засмеялся.

— Нет.

— Тогда

почему

тебе

до сих пор

трудно

просить?

Почему

некоторые

извинения

ты произносишь

так,

будто

платишь

контрибуцию?

Почему

тебе

легче

нести

тяжёлое

самому,

чем сказать:

«помоги»?

Я хотел

встать.

Она:

— Сиди.

Я

не всё

в тебе

испортила.

Иногда

именно я

не дала тебе

ползти.

И вот

это была

самая старая

наша ссора:

где кончается

достоинство

и начинается

гордость.

Мы так

и не решили.

Наверное,

поэтому

оба

дожили

до сих пор.

---

VIII. Страх

Я повернулся

к нему.

— А ты?

— Что я?

— Ты мешал

больше всех.

— Нет.

Я мешал

чаще всех.

Это

разное.

— Сколько

я не сделал

из-за тебя.

— Много.

— Сколько потерял.

— Много.

— И что

скажешь?

Страх

ответил:

— А сколько раз

ты остался жив?

Я отвернулся.

Он продолжил:

— Не делай

из меня

ни героя,

ни врага.

Я плохо

различаю

реальную

опасность

и память

о прошлой.

Но без меня

ты не дошёл бы

до возраста,

в котором

можешь

на меня

жаловаться.

---

IX. Печаль

Она

не говорила.

Я сказал:

— Ты хотя бы

оправдываться

будешь?

Она покачала

головой.

— Тогда зачем

пришла?

Печаль

показала

на пустой стул

напротив.

И я понял,

чей он.

Нет.

Не называй.

У каждого

в этой строке

свой.

Я сел

рядом.

Мы долго

молчали.

И это было

единственное

место

в цикле,

где

никакой мысли

не требовалось.

Потому что

если человек

по-настоящему

кого-то

потерял,

не всякая

глубина

обязана

быть сформулирована.

---

X. Молодость

И тогда

вошёл я.

Двадцатилетний.

Наглый.

Тонкий.

Почти

неубиваемый

в собственном

воображении.

Посмотрел

на меня

нынешнего.

— Это что?

— Ты.

— Не может быть.

— Может.

Он подошёл

ближе.

— Я стану

таким?

— Если повезёт.

— А страсти?

— Останутся.

Он засмеялся.

— В таком возрасте?

Я тоже.

— Особенно

в таком.

---

XI. Разговор двух меня

— Значит,

мы ничему

не научились?

— Научились.

— Чему?

— Не каждую

страсть

считать

приказом.

— И всё?

— Этого

иногда хватает,

чтобы

не разрушить

жизнь.

Он

разочарован.

— Я думал,

мудрость —

это когда

внутри

становится

тихо.

— Нет.

Иногда

мудрость —

это когда

шум

остаётся,

но ты

уже знаешь

голоса.

---

XII. Великие

Почему я сказал:

страстей великих?

Не потому,

что они

велики

сами.

А потому,

что в некоторые

моменты

становились

больше меня.

Любовь —

целым миром.

Гнев —

целой правдой.

Страх —

целым будущим.

Зависть —

целым судом.

Желание —

целой дорогой.

Печаль —

целым прошлым.

И главная

ошибка

была

не в том,

что они

приходили.

А в том,

что каждый раз

мне казалось:

кроме этого
сейчас
ничего
не существует.

---

XIII. Красивые

А почему —

красивых?

Разве

зависть

красива?

Ревность?

Гнев?

Страх?

Нет.

Но есть

страшная

красота

в том,

как человек

способен

быть

полностью

захвачен

живым.

Не оправдан.

Не очищен.

Не невиновен.

Жив.

Пламя

тоже

красиво.

Это

не значит,

что надо

поджечь дом.

---

XIV. Вина

И всё-таки —

вина.

Она

останется.

Не как

вечная плеть.

Не как

удобное:

«я плохой».

А точнее.

Вот здесь

я любил

и сделал больно.

Вот здесь

боялся

и солгал.

Вот здесь

завидовал

и унизил.

Вот здесь

гордость

не дала

сказать:

«прости».

Вот здесь

гнев

был прав,

а поступок —

нет.

Вот здесь

желание

было моим,

но право

другого

было

больше.

Вина

становится

человеческой

только тогда,

когда

перестаёт

быть

проклятием

всего себя

и получает

точный адрес.

---

XV. Вино

Но ночью

это слово

снова

перевернулось.

Вина.

Как будто

в бокале.

Я поднял

его

к свету.

Тёмное.

Густое.

На дне —

осадок.

Не выливать?

Не пить?

Не знаю.

Но ведь

вино

тоже

становится

собой

не потому,

что осталось

виноградом.

Оно

пережило

давление.

Разрыв.

Брожение.

Время.

Тьму.

Иногда

человеческая

душа

стареет

примерно так же.

Не обязательно

становясь

лучше.

Но становясь

более

собой.

---

XVI. Старость

Я всегда

думал:

старость

приходит

после страстей.

Нет.

Она приходит

вместе с ними.

Просто

страсти

меняют походку.

Желание

реже

бежит.

Но иногда

смотрит

дольше.

Любовь

меньше

кричит.

Но знает,

сколько

стоит

обычный вечер

рядом.

Гнев

становится

медленнее.

И от этого

иногда

точнее.

Страх

теряет

часть зубов,

но приобретает

богатый архив.

Печаль

вообще

чувствует себя

как дома.

---

XVII. До старости

И полон ими я сполна
до старости...

Странная строка.

Как будто

старость —

граница.

А после неё

что?

Пустота?

Нет.

Я смотрю

на стариков,

которые

ревнуют.

Влюбляются.

Злятся.

Стыдятся.

Боятся.

Пишут стихи.

Ссорятся.

Прощают.

Ждут звонка.

И понимаю:

страсти

не знают

паспортного

возраста.

Тело

сдаёт.

А сердце —

в переносном,

сердце,

не начинай —

иногда

продолжает

вести себя

так,

будто

смерть

никогда

не читала

его календарь.

---

XVIII. До финала

Вот слово,

которое

мне

не нравится.

Финал.

Слишком

театрально.

Будто

кто-то

закроет

занавес,

и всё

получит

смысл.

Нет.

Возможно,

в последний день

я буду

думать

не о вечности,

а о человеке,

которому

не позвонил.

О чашке.

О запахе

комнаты.

О том,

что

не закончил

текст.

О том,

что

не хочу

уходить.

И это

тоже

будет

страсть.

Последняя?

Кто знает.

---

XIX. Репетиция финала

Представим.

Комната.

Ночь.

Очень старый

человек.

На столе

лекарства.

Рядом

книга.

Не дочитал.

Телефон.

Кому-то

хочется

позвонить.

Поздно?

Нет.

Час поздний.

А человек

ещё жив.

Он звонит.

— Ты спишь?

— Уже нет.

— Прости.

— За что?

Он

смеётся.

— Список

слишком длинный.

— Тогда

не начинай.

— Хорошо.

Пауза.

— Я просто

хотел услышать

твой голос.

И вот

последняя

великая страсть

оказывается

не пожаром.

А просьбой:

побудь
ещё немного
на линии.

---

XX. Они не уходят

Любовь.

Гнев.

Страх.

Зависть.

Желание.

Гордость.

Печаль.

Все

ещё здесь.

— Вы останетесь?

— Пока

останешься

ты.

— А потом?

Они

переглядываются.

Печаль

улыбается

первой.

— Потом

это уже

не твой вопрос.

---

XXI. Читатель

Ты

дошёл

слишком далеко,

чтобы

оставаться

снаружи.

Какая страсть

останется

с тобой?

Не самая

красивая.

Не самая

приличная.

Та,

которая

возвращается,

сколько бы

ты

не менял

имя.

Может быть,

ты

всю жизнь

называешь

её характером.

Принципом.

Судьбой.

Травмой.

Любовью.

Правдой.

А это

просто

одна

очень старая

страсть,

которая

ждёт,

когда

ты наконец

перестанешь

либо поклоняться,

либо изгонять.

---

XXII. Не победить

Мне больше

не хочется

их побеждать.

Странное

признание.

Я хочу

дожить

до возраста,

когда

Гнев

ещё способен

поднять меня

против подлости,

но не заставить

уничтожить

человека.

Когда Желание

ещё умеет

делать мир

притягательным,

но уже

не считает

притяжение

правом.

Когда Любовь

ещё

может

лишить сна,

но не

личности.

Когда Зависть

говорит:

«смотри,
чего ты хочешь»,

а не:

«сломай того,
у кого есть».

Когда Печаль

может

сидеть рядом

и не

закрывать

все двери.

Вот

такой старости

я хочу.

Не без страстей.

С ними,

но

не под ними.

---

XXIII. Моё

Они

мои?

Опять

опасное

слово.

Мой гнев.

Мой страх.

Моя любовь.

Моя зависть.

Моя печаль.

Моё

не потому,

что я

владею.

А потому,

что именно

во мне

они

получили

эту историю.

У другого

тот же Гнев

будет

другим.

Та же Любовь —

другой.

Та же Печаль —

с другим именем

на пустом стуле.

Страсти

не принадлежат

нам

как вещи.

Они

становятся

нашими

по маршруту,

который

прошли

через нас.

---

XXIV. Вина остаётся

И вот

теперь

я могу

вернуться

к первой строке.

Не исправляя.

Не оправдывая.

Не делая

красивее.

Со мной останется вина
страстей великих и красивых,
и полон ими я сполна
до старости — и до финала.

Но теперь

я слышу

иначе.

Вина страстей —

не их

вина.

И не только

моя.

Это

весь тёмный

осадок

совместной жизни

человека

с тем,

что

в нём

было

сильнее

простого решения.

---

XXV. Последняя ночь

Допустим,

она пришла.

Не будем

делать вид,

что знаем

как.

Я лежу.

Очень тихо.

Все страсти

в комнате.

Но теперь

они

не выглядят

великими.

Обычные.

Почти

уставшие.

Любовь

держит

меня

за руку.

Страх

сидит

у двери.

Гнев

смотрит

в окно.

Зависть

давно

ни на кого

не смотрит.

Гордость

впервые

не мешает

попросить воды.

Желание

ещё здесь.

Самое

простое:

ещё один

вдох.

Печаль

плачет

за всех.

Я говорю:

— Значит,

это всё?

Любовь:

— Нет.

— А что ещё?

Она

не отвечает.

Наверное,

потому что

всё остальное

уже

не талапуется

языком.

---

Эпилог

После человека

Утром

комната

остаётся.

Стул.

Книга.

Стакан.

Телефон.

Тело

уже

не требует

ничего.

Страсти

ушли?

Не совсем.

В телефоне

сообщения.

В книге

пометки.

В памяти

других

людей —

поступки,

которые

когда-то

были сделаны

из любви,

страха,

гнева,

гордости,

желания.

Страсть

заканчивается

в теле.

Но её

последствия

умеют

пережить

носителя.

Кого-то

я обидел.

Кого-то

спас.

Кого-то

любил

плохо.

Кого-то

хорошо.

Кому-то

не сказал.

Кому-то

успел.

Вот

всё,

что

остаётся

после

великих

внутренних

бурь:

чужая память

о том,

что ты

сделал

под их небом.

---

Последняя запись

Если мне

когда-нибудь

скажут:

— Ты должен был

жить

спокойнее.

Я,

возможно,

соглашусь.

Если:

— Чище.

Возможно.

Разумнее.

Наверное.

Но если

спросят:

— Хотел бы

ты прожить

так,

чтобы

никогда

не быть

переполненным?

Нет.

Потому что

моя задача

оказалась

не стать

пустым.

И не

сгореть.

А вынести

через жизнь

огонь

так,

чтобы

к концу

он

не требовал

чужого пепла.

И потому —

уже

совсем

без суда,

без оправдания,

без жалобы:

со мной останется вина
страстей великих и красивых,
и полон ими я сполна
до старости — и до финала.

Только слово

«вина»

к тому времени

станет

слишком

тесным.

Потому что

будет в нём

и вина,

и вино,

и память,

и плата,

и благодарность,

и горечь,

и то

необъяснимое

человеческое

счастье,

что тебе

вообще

было

чем

так сильно

жить.