Эстетика последнего желания

Я ношу смерть, как другие носят любовь: близко к телу, под кожей, там, где нежность давно научилась притворяться болью. На мне бархат разложения, золото старых грехов и колокольчики, которые звенят всякий раз, когда очередная иллюзия падает к моим ногам. Я смеюсь — и этот смех похож на вскрытие тишины. Когда-то я тоже верил в бессмертие души. Потом увидел, как душа целует собственную клетку, как плоть молит о прикосновении, а дух, оскорблённый своей человечностью, грызёт изнутри рёбра, пытаясь выбраться наружу. С тех пор я не верю в спасение. Я верю в красоту трещин, в священную грязь падения, в тот сладкий миг, когда боль становится настолько прекрасной, что перестаёт отличать себя от наслаждения. Посмотри на меня внимательнее. За пустыми глазницами ещё теплится нечто, напоминающее желание. Оно пережило любовь, пережило Бога, пережило даже ненависть к себе. Оно хочет не вечности — вечность слишком холодна, — а одного последнего прикосновения, которое вернуло бы мёртвому телу память о том, что значит дрожать. Но здесь никто никого не спасает. Здесь поцелуи пахнут пеплом, обещания обрастают плесенью, а нежность медленно затягивает петлю из собственного шёлка. Мы танцуем на похоронах своих будущих версий, пока старый мир скрипит под нами, как прогнившая сцена дешёвого кабаре. И музыка всё играет. Глухая, нервная, чёрная — будто само сердце пытается вырваться из груди, чтобы больше никогда не любить. Я — шут на троне небытия. Мой скипетр — пустота, моя корона — распад, моё единственное сокровище — способность чувствовать даже тогда, когда чувствовать уже некому. И если однажды ты увидишь, как я улыбаюсь, не ищи во мне счастья. Возможно, это всего лишь смерть впервые за долгие столетия почувствовала себя желанной.