Настена. Роман. Глава 14. В ред. 2026г

Глава 14

Фёдор долго стоял у калитки Агафьиной избы, переминаясь с ноги на ногу, будто не решался войти. В руках он держал свёрток — мятая бумага, перевязанная бечёвкой, — и этот свёрток казался ему чем-то вроде пропуска, без которого дверь не откроется, чай не нальётся, разговор не заведётся.

… А может, и не в свёртке было дело. Может, он просто не умел вот так — запросто — прийти в гости. В детдоме гостей не бывает. Там всё общее, всё казённое, всё — не твоё. И привычки ходить в гости — не было. Не привилась, как не прививается черенок к неподходящему подвою: сколько ни прививай — засохнет. Умрет – и все.

Но Агафья звала.

Не раз и не два. Звала весело, беззлобно, с той лёгкой насмешкой, которая в ней была от природы, как веснушки — от солнца. И Фёдор чувствовал, что если он не придёт сейчас, при ревизии, когда ещё есть хоть какой-то повод, — то не придёт никогда. Потому что ревизия кончится, он уедет, и всё, что не досказано, не доделано, не дошло — останется недошедшим навсегда.

Он толкнул калитку. Она скрипнула — тонко, протяжно, будто жаловалась на ржавые петли.

Агафья вышла на крыльцо, увидела его — и расплылась в улыбке широкой, открытой, от которой на щеках её проступили ямочки, а глаза сделались совсем маленькими, словно оттянутые улыбкой к вискам.

— О! — сказала она. — А я уж думала, не дождусь. Проходи, проходи, не стой на дороге, как столб верстовой. Наконец-то!.. Наконец-то! Дождалась!..

Фёдор шагнул на крыльцо, и доски под ним прогнулись — не от тяжести, а от старости, — и от этого прогиба стало как-то уютнее, будто дом принимал его, притягивал к себе.

— Это … тебе, — сказал Фёдор, протягивая свёрток. — В магазине взял. В райцентре, когда ездили с Николаем Емельяновичем.

Агафья приняла свёрток, повертела в руках, развязала бечёвку — и ахнула:

— Ой, пряники! И конфеты шоколадные! Федя, ты что ж это?.. Как на свидание пришёл, ей-богу!

Фёдор покраснел.

Он знал, что покраснел, потому что жарко стало в ушах и в щеках, и это было мучительно, потому что покраснеть от комплимента, от шутки, от бабьего смеха — это не по-мужски, это по-детски, а он не хотел быть ребёнком. Он давно уже не был ребёнком.

— Да обычное дело, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто так.

— «Просто так»! — передразнила Агафья, но без злобы, мягко. — У нас в Суходоле «просто так» — это когда соседу соли занять или спичек. А с пряниками да конфетами — это уже… знаешь ли… свидание. Ну, проходи, гость дорогой. Чай будем пить.

В избе у Агафьи было чисто, просто, пахло свежим хлебом и сухими травами, что висели пучками над дверью — для запаха, от мух и, может быть, от сглаза, хотя Агафья в сглаз не верила, а висели травы потому, что так было заведено ещё при бабке.

На столе, покрытом белой скатёркой с вышитыми по краю петухами, уже стояли чашки — две, не больше. Агафья знала, что он придёт? Или всегда держала наготове? Фёдор не стал спрашивать: боялся, что ответ будет и проще, и сложнее, чем он готов был услышать.

Самовар — не деда Демида, дымный, с сапогом-трубой, а электрический, белый, с чуть мятой боковиной — уже гудел на табуретке, и от него тянуло ровным, негорячим теплом, будто он тоже ждал.

На стене висели иконы. Несколько. Спаситель, Божья Матерь, Спиридон Тримифунтский. Федор понимал образы.

Агафья суетилась — доставала блюдца, ставила сахарницу, выложила пряники на тарелку, конфеты — на другую, и делала это быстро, ловко, с той домашней грацией, что бывает только у женщин, привыкших к своему дому, знающих, где что лежит и как что ставить.

Фёдор смотрел на её руки — крепкие, загорелые, с мозолистыми ладонями — и думал: вот руки, которые доят коров, носят вёдра, месят тесто, полют гряды, — и те же руки выставляют блюдца с петухами и разворачивают пряники. И в этом нет противоречия. Всё одно и то же. Жизнь.

— Садись, — сказала Агафья, хлопнув самоварным краником. Кипяток ударил в чашку тонкой струйкой, заварка потемнела, пошла паром. — Чай — он, Федя, такой: пока горячий — пьёшь, а остынет — уже не чай, а вода с цветом.

Фёдор сел. Взял чашку, обхватил пальцами — привычка, выработанная в детдоме, где кружки были жестяные и обжигали руки, и все держали их за ободок, чтобы не обжечься. Здесь чашка была фаянсовая, с синими цветами по борту, и не жгла, а грела.

Агафья села напротив, подперла правую щёку кулаком и смотрела на него — прямо, открыто, без жеманства и без вызова. Просто смотрела, как смотрят на человека, который им интересен. Не как на ревизора, не как на начальство, не как на чужака, — а как на человека. Своего, близкого, родного…
— Ну, — сказала она, — рассказывай. Как там ваше дело? Кончилась ревизия-то?
— Почти, — ответил Фёдор. — Николай Емельянович отчёт закончил. Отправляет в область. А там — как решат.
— А что решат?
— Не знаю. Это не от меня зависит.
— А от кого?
— От начальства. От прокуратуры, может. От суда, если до суда дойдёт.
Агафья вздохнула, но не тяжело, а так, будто выпустила воздух, который давно давил.

— Эх, Федя… Лямзин — он, конечно, редиска. Говорю тебе как на духу: редиска. Но ведь без него — что? Вся деревня на нём. Не потому что он хороший, а потому что другого-то нет. Вот в чём беда-то.

Фёдор молчал.

Он это уже слышал — от деда Демида, от Филимоновны, от мужиков, что работали на Лямзина. Все говорили одно: плохой, но без него никак. И Фёдор не знал, что с этим делать, потому что по бумагам — виноват, а по жизни — нужен. И он не умел это разрешить, и никто не умел, и, может быть, никто и не должен был разрешать, потому что это — не задача ревизора. Ревизор считает мешки, накладные, ордера. А жизнь — она сама считает.

— Ты, может, и прав, — сказал он наконец. — Только мне кажется, что «нужен» и «хозяин» — это разные вещи. Он вам нужен, как воздух. Но воздух тоже бывает разный: чистый — и спёртый. И от спёртого воздуха люди не умирают сразу, а болеют долго и тихо.

Агафья посмотрела на него с удивлением — не насмешкой, а настоящим удивлением, будто не ждала от него таких слов.

— Ой, Федя, ты, я гляжу, не только в бумагах разбираешься. Ты и философию в кармане носишь!
Фёдор смутился — опять, в который раз, — и сказал:

— Это не философия. Это детдомовское. Там воспитатель был, Анна Сергеевна, она так говорила: «Дети, воздух — это жизнь. Но если в комнате не открыть форточку — задохнётесь».

Простые слова, а вот — запомнил.

— Хорошая была воспитательница, — тихо сказала Агафья.

— Да. Хорошая.

Они помолчали. Пили чай.

Пряники были мягкие, с белой глазурью, тающие во рту. Конфеты — шоколадные, в блестящих обёртках, ярких, как конфетти. Агафья разворачивала их аккуратно, не торопясь, будто каждый фантик был подарком.

— Я конфеты с детства люблю, — призналась она. — Когда маленькая была, мама раз в год покупала — на Новый год. Килограмм. Мы с братом делили пополам и растягивали на неделю. Каждый день по три конфеты — и это было счастье. Настоящее, полное, как сейчас не бывает. Теперь купи хоть пять килограммов — не то. Счастье, оно от количества не зависит. От мерки, что в душе.


— У меня так же было, — сказал Фёдор. — В детдоме на Новый год давали по апельсину. Один апельсин — и всё. И все носили его в кармане, нюхали, берегли, не ели до самого вечера. А кто-то не выдерживал — съедал сразу, а потом смотрел на чужие апельсины с такой тоской, что…

Он не договорил. Не потому что было больно — а потому что было не нужно. И так понятно.

— Тяжело было? — спросила Агафья, и голос её стал тише, мягче, будто она говорила не с взрослым мужчиной, а с тем мальчишкой из детдома, у которого был один апельсин на целый год.

— Нормально, — ответил Фёдор. И это была правда — не вся, но правда. Потому что детдомовские дети не говорят «тяжело». Они говорят «нормально», потому что не знают другого, потому что их «нормально» — это чужое «тяжело». И это не притворство, не храбрость, а просто — мера. Своя, особая, детдомовская мера.

Агафья не стала допытываться. Она знала, что есть вещи, которые не вытаскивают на свет силой — они сами выходят, когда захотят, как кошка из-под крыльца: сначала нос, потом уши, потом — вся.

— Хочешь… ещё чаю? — спросила она.

— Хочу.

Она налила. Кипяток журчал тонкой струйкой, и от этого звука стало совсем по-домашнему, будто не ревизор сидел на табуретке, а свой, местный, давно знакомый, который зашёл на огонёк, потому что мимо шёл.

— А Настена как? — вдруг спросил Фёдор, и спросил как-то быстро, почти резко, будто слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать.
Агафья подняла на него глаза — внимательные, цепкие, хоть и ласковые, — и в них мелькнуло что-то: не любопытство, не подозрение, а понимание. Тихое, женское, которому не нужно слов.

— Настена — ничего, — сказала она. — С Петрушей сидит. Тихо. Мало говорит. Она вообще стала молчаливая после… ну, после всего. Как будто внутри у неё выключатель повернули — и свет погас. Не весь, но — наполовину.

Фёдор кивнул. Он знал о чём она — не о Петруше. О другом. О том, о чём в деревне шептались, но вслух не говорили. О Лямзине. О ночах. О том, что Настена несла в себе, как носят воду в решете — и капает, и капает, и ничего не поделаешь.

Но он не стал спрашивать. Не теперь. Может быть, не сегодня.

— Она сильная, — сказал он.

— Сильная, — согласилась Агафья. — Только сила — она, Федя, как пружина. Сжимается, сжимается, а потом — лопнет. И тогда уже не починишь.

Фёдор молчал. Мысли его бежали вразнобой: об отчёте, о Лямзине, о Настене, о том, что он уедет через три дня, и деревня останется, и всё останется, и ничего он не изменит, и ничего не починит. Блокнот в кармане пиджака лежал привычно, как второй сердце, — но блокнот не лечит. Блокнот — фиксирует. А лечат — люди. Руки. Слова. Чай с пряниками на белой скатёрке с петухами.

— Пойдём погуляем? А?! — вдруг предложил он, и сам удивился: никогда раньше он так не делал — не приглашал, не проявлял инициативу, не выходил из своей тихой, сдержанной скорлупы. – Пойдем?

Агафья посмотрела на него, помолчала секунду — и кивнула:
— Пойдём. Только платок надену.
Она ушла в горницу, вернулась с платком — тёмно-синим, с золотыми листьями по краю, — накинула на плечи и повязала под подбородком. Платок этот шёл ей так, будто был сшит нарочно — лицо её, круглое, румяное, в рамке синего и золота казалось то ли с портрета, то ли из сказки, и Фёдор подумал: «Хорошая». Не красивая — хорошая, домашняя. А это лучше.

Они вышли.

Вечер был тёплый, мягкий, с тем особенным светом, что бывает только в деревне, только в конце лета, когда солнце уже не жарит, а греет — ласково, бережно, будто прощается, зная, что впереди — осень, и холода, и длинные ночи, в которых этот свет будет сниться.

Деревня нежилась в вечерней тишине. Дым из труб поднимался ровными столбами — ни ветерка, ни туч. Где-то мычала корова — лениво, протяжно, будто жаловалась на вечернюю дойку. Собака у соседнего двора подняла голову, посмотрела на них, не залаяла — узнала, махнула хвостом и снова улеглась, уткнув морду в лапы.

Они шли по дороге — не по центральной, а по той, что вела к озеру, узкой, утоптанной, с травой по колено по обеим сторонам. Трава уже начинала желтеть — кое-где, по вершинкам, — но ещё держалась, ещё зеленела, ещё пахла так густо, что дух перехватывало: полынь, клевер, донник, и что-то ещё, чему названия нет, — запах деревенской земли, тёплой, родной, живой.

— Тут красиво, — сказал Фёдор, и слова показались ему жалкими, потому что «красиво» — это для открытки, для альбома, для гостя, который приехал посмотреть и уехать. А это было не «красиво». Это было — по-настоящему. Как бывает по-настоящему только тогда, когда ты сам — часть этого, когда земля под ногами — твоя, пусть и не по документу, а по чувству.

— Красиво, — повторила Агафья. — Только мы тут привыкли и не замечаем. Как рыба в воде — что ей вода? Просто — есть. А ты вот заметил.
— Я в городе живу. Там этого нет.
— И что, скучно?
— Не скучно. Другое. Там — всё движется, всё спешит, все куда-то бегут. А здесь — стоят. Деревья стоят, дома стоят, озеро стоит. И ты стоишь — и понимаешь, что никуда не надо бежать, потому что ты уже там, где надо.

Агафья посмотрела на него сбоку — искоса, хитро, с усмешкой:

— Федя, ты опять философишь.

— Я не философию. Я просто говорю.

— Ну, говори, говори. Мне нравится, когда ты говоришь. Ты когда молчишь — страшный, а когда говоришь — хороший. Как будто просыпаешься.

Фёдор не нашёлся, что ответить, и только усмехнулся — краем рта, своей скупой, неохотной усмешкой, которая в нём была вместо смеха, потому что смеяться по-настоящему он не умел — не научился, не довелось.

Они подошли к озеру. Оно лежало перед ними — круглое, гладкое, как блюдце, и на воде отражалось небо — розовое, золотое, густое, будто кто разлил краску. По берегу рос камыш — высокий, сухой на верхушках, — и в нём что-то шуршало, потрескивало, будто камыш переговаривался сам с собой на своём, камышовом языке.

Агафья остановилась, посмотрела на воду и сказала:

— Мы тут с Настеной девчонками купались. Раньше. Давно. Бегали сюда после работы — и в воду. Она плавать не умела, я учила. Всё тонула, всё пугалась, а я ей: «Лежи на воде, лежи, не дёргайся, вода тебя сама держит». А она не верила. А потом — научилась. И плавала лучше меня. Вот так-то.
Она говорила просто, без грусти, без надрыва, — рассказывала, как рассказывают о прошлом, которое было, прошло и осталось внутри навсегда, тёплое и нестрашное.
Фёдор слушал и представлял Настену — молодую, мокрую, испуганную, которая учится плавать и не верит, что вода держит. И думал: а может, и сейчас она не верит. Может, и сейчас думает, что тонет. Только теперь не в воде, а в другом — тёмном, густом, из которого не выплыть.

— Ты за неё переживаешь? — спросила Агафья, и голос её стал серьёзным.

— Переживаю, — ответил Фёдор. И не стал объяснять, почему. Потому что сам не знал — почему. Или знал, но не хотел называть это словом, которое всплывало в голове и снова уходило на дно, как рыба, которую не поймать руками.

— Она тебе нравится? — Агафья спросила это прямо, без обиняков, как спрашивают в деревне — не потому что любопытно, а потому что надо знать, чтобы понимать.

Фёдор молчал. Секунду, две, три. Солнце село за верхушки сосен на другом берегу, и вода потемнела, из золотой сделалась серой, и в этой серости всё стало яснее и проще, будто вечерний сумерек снимает лишнее, убирает наносное, оставляет суть.

— Не знаю, — сказал он. — Мне её жалко.

— Жалко — это не «нравится», — заметила Агафья.

— Знаю. Но я не умею так, чтобы — отдельно. Жалко — и всё вместе. Жалко и хочется, чтобы ей было хорошо. Это — «нравится» или нет?

Агафья не ответила.

Она смотрела на воду, и лицо её стало задумчивым, серьёзным, без улыбки, без ямочек, и от этого серьёзного лица повеяло чем-то взрослым, не девичьим, а бабьим — мудрым, тёртым, знавшим жизнь не по книгам, а по делу.

— Федя, — сказала она тихо, — ты уезжаешь через три дня.
— Знаю.
— А она — остаётся. И Лямзин — остаётся. И всё — остаётся. И если ты ей понравишься, а потом уедешь — ей будет ещё хуже. Понимаешь? Хуже, чем сейчас. Потому что сейчас у неё — ничего. Пусто. А пустое — оно не болит. А вот когда появится — и исчезнет… Тогда — болит. Очень.
Фёдор молчал. Он знал, что она права. Знал так, как знаешь правду, которую не хочешь принимать, потому что она — правильная, а правильное — не всегда доброе.
— Я не уеду, — сказал он, и сказал это тихо, будто не Агафье, а себе. — Если надо — не уеду.
— «Если надо» — это кому надо? — спросила Агафья и посмотрела ему в глаза — прямо, без отступления.
— Ей. Тебе. Деревне. Не знаю.
— А себе?
— Себе — тоже.
Агафья вздохнула. Потом вдруг рассмеялась — коротко, сухо, будто отряхнулась от тяжести разговора:

— Ладно, Фёдор. Хватит про грустное. Пойдём обратно, а то меня мошкара сожрёт. Тут у озера вечером — тучи мошкары, хуже любого Лямзина.

Фёдор улыбнулся — почти по-настоящему, почти широко, — и они пошли обратно по той же тропинке, теперь уже в темнеющем свете, и трава по бокам дороги казалась выше, и запахи — гуще, и тишина — глубже.

Когда подошли к Агафьиной избе, стемнело уже основательно. В окнах горели два окна — жёлтые, тёплые, и от них по двору легли светлые прямоугольники, будто дорожки, выложенные для гостя, чтобы не споткнулся.

— Спасибо за чай, — сказал Фёдор. — И за пряники.

— Это тебе спасибо, — ответила Агафья. — За конфеты. И за… за то, что пришёл.
Она помолчала, будто хотела добавить что-то, но не добавила. Только кивнула — коротко, по-своему, — и скрылась за дверью.

Фёдор стоял у калитки и смотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл к избе деда Демида, по тёмной дороге, мимо спящих изб, мимо молчащего озера, мимо всего того, что за эти недели стало ему ближе, чем он думал, — и что теперь, через три дня, предстояло оставить.

В кармане пиджака лежал блокнот. Фёдор не стал ничего записывать. Впервые за всю ревизию — не стал.

Некоторые вещи не записываются.

Они — живут.