Сергей Поганкин. глава 34. Третий сын

   Через два года после Ивана — Феврония обрадовала Сергея снова. Вечером.    Она подошла к нему. Положила руки на живот. Посмотрела в глаза. Светилась. Вся. Как свеча. Как лампада.

— Ждём, — сказала она. Тихо. Просто.

Сергей замер. Посмотрел на неё, улыбнулся и обнял нежно, глядя ей в глаза. Шепча в ухо, щекоча своей  бородой:

— Знаю,  ты хочешь дочь. Пусть Бог услышит твои молитвы. Я понимаю.

Она заплакала. Тихо. Счастливо.

Они ждали девочку. Всей душой. Всем сердцем.

    Повитуха была новая. Агафья — старая — занемогла. Пришлось звать другую. Из Запсковья. Старую. Опытную. Но чужую.

Феврония волновалась. Сильно. Как в первый раз. Как будто не знала, что будет. Как будто не рожала уже двоих.

Она позвала мать. Свою. Ту, что жила у Крома. Ту, что знала всё. Ту, что помогала всегда.

Мать пришла по первому зову. Сразу. Не думая.

Это Яким — бегал за ней. Через весь город. Запыхавшись. Влетел в дом Мирона. Крикнул с порога:

— Бабуля! Мама! Время пришло!

И побежал обратно. Не оглядываясь. Как взрослый. Как мужчина. Как сын.

Мучения

Роды были трудные. Тяжёлые. Долгие.

Феврония мучилась день. Два. Три. Не могла. Не шло. Не получалось.

Она устала. Совсем. Сил не было. Только боль. Только страх. Только что-то тёмное. Тяжёлое. Страшное.

Повитуха шептала заговоры. Молилась. Крестила. Делала всё, что могла. Но роды не шли.

Мать сидела рядом. Держала за руку. Молча.

Сергей — у двери. Не входил. Не мог. Не умел. Ждал. Слушал. Молился — молча, про себя, как всегда.

Даже Мирон — отец Февронии — пришёл. Сам. Старый. Седой. В шубе. С палкой. Пришёл. Сел в горнице. Молчал. Ждал.

Такого не было никогда. Чтобы отец пришёл на роды дочери. Не принято. Не положено. Не по чину. Но он пришёл. Потому что тревога была не на шутку. Потому что дочь — своя. Потому что ждал. Как все.

Он сидел рядом с Сергеем. Молчал. Смотрел на дверь. Ждал.

Сергей молчал тоже. Смотрел на дверь.

Мужчины. Купцы. Хозяева. Сильные. Молчаливые. Ждали.

На третий день —малыш  родился.

Крупный. Большой. Тяжёлый. Мальчик. В белой рубашечке — как сказала повитуха. В чистой. В своей.

Он закричал. Громко. Требовательно. Живо. Басисто.

Повитуха вынесла его. Завёрнутого. Тёплого. Живого.
Все перекрестились от радости! Мужики прятали лица от баб, слёзы стояли у них в глазах. А мать Февронии разрыдалась не на шутку, и все её успокаивали.

— Сын, — сказала  повитуха торжественно и громко, передовая кулёчик орущий отцу на руки.

Сергей взял его на руки. Осторожно. Бережно. Как всегда. Посмотрел. Долго. Молча. На лицо. На губы. На всё.

— Сын, — повторил он тихо, опять сын!

Феврония лежала. Усталая. Совсем. Бледная. Но живая. С глазами светлыми. Тёплыми. Своими.

Сергей подошёл. Сел рядом. Взял за руку. Сжал. Тихо. Крепко.

— Сын, — сказал он ещё раз. Тихо.

Она улыбнулась. Слабо, но  улыбнулась.

— Опять мальчик, — сказала она тихо. С лёгкой грустью. С чем-то ещё. Бабим. Своим.

Сергей посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Девочка будет, — сказал он ласково. Твёрдо. — Обязательно следующей. Бог даст. Ты молись. Я верю.

Она кивнула. Молча. Слёзы — в глазах. Радость — в сердце. Надежда — во всём.


Ночью — тихо. Темно. Только лампада горит. Огонёк дрожит. Тени ходят по стенам.

Новый сын — спал. В колыбели. Рядом с матерью. Тёплый. Живой. Свой.

Яким и Иван — спали. В своей горнице. Сопели.

Феврония — спала. Наконец. После трёх дней муки. После страха. После всего.

Сергей — сидел у печи. Смотрел на огонь. Думал. О чём — сам не знал. О сыновьях. О дочери. О жене. О жизни. Обо  всём.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, будет ли дочь. Не знал ничего. Но он знал одно: дом — полон. Дети — растут. Жена — рядом. Жизнь — идёт. Своя. Долгая. Настоящая.

Он крестился на иконы. Тихо. Истово. Медленно.

— Спасибо, — шептал он. — За всё. За сыновей. За жену. За жизнь. За всё.

А лампада — горела. Огонёк — дрожал. Тени — ходили по стенам. Ночь — шла. Жизнь — продолжалась.