Сергей Поганкин. глава 30. Домовой

    Домовой жил в каждом доме. Не в каждом — в хорошем. Где лад. Где порядок. Где дети растут. Где печь топится. Где хлеб печётся. Там — он. За печью. Под полом. На чердаке. В подклети. Невидимый. Неслышимый. Но живой.

Феврония знала о нём с детства. Мать рассказывала. Бабушка рассказывала. Все рассказывали. В Пскове. В деревнях. Везде.

Как его называли

Его звали по-разному. Ласково — чтобы не обиделся. Уважительно — чтобы не рассердился.

«Хозяин». «Хозяюшко». «Дедушко». «Домовеюшко». «Батюшко родной». «Соседушко». Никогда — «домовой». Это слово — пустое. Неживое. А он — живой. Он — свой.

Феврония говорила детям:

— Не называйте его домовым. Он не любит. Говорите — хозяин. Дедушко. Батюшко. Как родного. Как своего.

Яким слушал. Запоминал. Повторял за матерью. Тихо. Уважительно.

Как он выглядит

О внешности говорили разное. Никто не видел его точно. Но все знали — как.

Маленький. Старый. С бородой. Мохнатый. Лохматый. Как медвежонок. Или — как старичок крошечный. В красной рубахе. С седой бородой. С глазами — добрыми, но строгими.

Он мог обернуться котом. Собакой. Змеёй. Ужом. Петухом. Сверчком — тем самым, что пел за печью.

Феврония говорила:

— Если сверчок поёт — значит, хозяин доволен. Значит, живёт в доме. Значит, всё хорошо.

Где он живёт

За печью — главное место. Под полом. На чердаке. В подклети. В хлеву — если скотина есть. В бане — тоже мог жить, но там — свой хозяин. Банник. Злой. Сердитый.

Феврония говорила:

— За печью — его угол. Не трогайте там ничего. Не метайте. Не кричите. Не сорите. Он любит чистоту. Любит порядок. Любит тишину.

Яким заглядывал за печь. Темнота. Пыль. Запах тёплого кирпича. Никого. Но он знал: там кто-то есть. Он чувствовал. Как все чувствовали.

Что он делает

Домовой не сидел без дела. Он работал. Тихо. Невидимо. Но постоянно.

Берёг дом. От пожара. От вора. От злого глаза. От болезни. От беды.

Смотрел за скотиной. Корова не болела — значит, хозяин доволен. Куры неслись — значит, хозяин помог. Свинья росла — значит, хозяин заботился.

Помогал по хозяйству. Тесто поднималось быстрее — хозяин дунул. Печь топилась ровнее — хозяин подсобил. Ребёнок спал спокойнее — хозяин укачал.

Предупреждал о беде. Скрипел половицами ночью. Стучал в стену. Плакал ребёнком за печью. Волновался — значит, что-то будет. Хорошее или плохое — надо понять.

Феврония говорила:

— Если хозяин шумит ночью — не пугайтесь. Он не злой. Он предупреждает. Слушайте его. Он плохого не скажет.

Как его задобрить

Домового надо было кормить. Задабривать. Уважать.

Кашу оставляли за печью. В маленьком горшочке. На ночь. С маслом. С мёдом. С молоком.

Хлеб клали на под печи. Свежий. Тёплый. Свой.

Молоко наливали в блюдце. В углу. За занавеской.

Соль рассыпали щепоткой. У порога. Чтобы хозяин знал: ждут его. Любят его. Свой он.

Феврония делала это сама. Тихо. Без слов. Или шептала: «Хозяюшко батюшко, прими угощение. Не обессудь. Живи с нами. Помогай нам».

Яким смотрел на неё. Запоминал. Навсегда.

Чего он не любит

Домовой не любил грязь. Беспорядок. Крики. Ссоры. Лень. Злобу.

Феврония говорила:

— Не ссорьтесь при нём. Не кричите. Не ругайтесь. Он уйдёт. Обидится. И дом опустеет. Без хозяина — не дом. А просто стены.

Она говорила это Сергею. Тихо. Мягко. Не в укор. А как предупреждение. Как заботу.

Сергей слушал. Кивал. Молчал.

Когда семья переходила в новый дом — в палаты каменные — домового звали с собой.

Феврония делала так. Брала горшок с кашей. Ставила у печи старого дома. Говорила:

— Хозяюшко батюшко, пойдём с нами. В новый дом. В новое жильё. Будем жить там. Будем тебя любить. Будем тебя кормить.

Потом — переносила горшок в новый дом. Ставила у печи. Ждала. Слушала.

Если сверчок пел ночью — значит, хозяин пришёл. Значит, живёт. Значит, всё хорошо.

Сказка

Зимним вечером — Феврония рассказывала детям.

— Жил в одном доме хозяин, — начинала она. Тихо. Ровно. Тепло. — Маленький. Старый. Мохнатый. С бородой. За печью жил. Дом берёг. Скотину пасли. Детей укачивал.

— А в том доме жила баба злая. Ленивая. Сварливая. Ругалась с утра до ночи. Детей била. Мужа пилила. Скотину не кормила.

— И что? — спрашивал Яким.

— А то, — отвечала Феврония. — Ушёл хозяин. Обиделся. Не мог жить в доме, где злоба. Не мог дышать воздухом, где крик. Взял свой горшок с кашей. И ушёл. Куда — никто не знал.

— А потом?

— А потом — дом опустел. Корова перестала доиться. Куры не неслись. Дети болели. Муж запил. Баба — совсем одичала. И дом — рассыпался. Потому что без хозяина — не дом. А просто стены.

Яким замолкал. Думал. Смотрел на печь. На тёмный уголок за ней.

— Мам, — спрашивал он. — А у нас он есть?

— Есть, — отвечала Феврония. Тихо. Просто. — Где сверчок поёт — там он. Слушай.

Яким слушал. Сверчок пел. Ровно. Тихо. Тепло. Значит, хозяин дома. Значит, всё хорошо.

Сергей не верил в домового. Так. Наполовину. Как все мужики. Не до того. Дела. Торг. Деньги. Что там какой-то старичок за печью?

Но кашу ел. Не трогал горшочек. Не смеялся. Не говорил ничего. Молчал. Как всегда.

Феврония знала: он верит. Просто не признаётся. Как все мужики. Как все.

Ночью — сверчок пел. Феврония проверяла горшочек с кашей. Пустой. Значит, хозяин принял. Значит, живёт. Значит, свой.

Она крестилась на иконы. Тихо. Истово. Медленно.

— Спите, — говорила детям. — Бог с вами. Хозяин с вами. Я с вами.

Яким засыпал. Под сверчка. Под тепло. Под сказку. С мыслью: в доме не один. Есть кто-то ещё. Маленький. Невидимый. Но живой. Который бережёт. Который поёт. Который свой.


Историческая справка: В XVII веке вера в домового была повсеместной. Его называли «хозяин», «дедушко», «батюшко», «соседушко» — ласково, чтобы не обидеть. Считалось, что он живёт за печью, в подклети, на чердаке. Домовой берёг дом от пожара, вора, болезни, помогал по хозяйству, предупреждал о беде. Его кормили кашей, хлебом, молоком, оставляли угощение за печью. Не любил грязь, крик, ссоры, лень. При переезде его звали с собой, перенося горшок с кашей. Сверчок за печью считался знаком присутствия домового. Детям рассказывали сказки о домовом, чтобы научить их уважать дом, порядок, тишину. Мужчины часто относились к вере в домового скептически, но угощение не трогали и не высмеивали.