Сергей Поганкин. глава 28. Сказка Февронии

     Зимний вечер. За окном выл ветер. Мороз трещал по брёвнам. А в горнице — тепло. Печь гудела. Лучина горела в светце — ярко, ровно, треща. Тени ходили по стенам — большие, живые, страшные.

Яким сидел на лавке. Поджав ноги. Укрывшись тулупом. Глаза — широко. Иван — маленький — приткнулся к матери. Сопел. Клевал носом. Но слушал. Сквозь сон.

Феврония сидела у печи. С прялкой. Руки — в деле. Голос — тихий. Ровный. Тёплый.

— Давно это было, — начинала она. — Очень давно. Может, при дедах. Может, при прадедах. Жил в Пскове один мужичок. Бедный — хуже некуда.

Яким подвинулся ближе.

— Изба у него — покосилась. Крыша — прохудилась. Дети — мал мала меньше. Жена — болеет. Хлеба — нет. Денег — нет. Силы — нет.

Иван вздохнул во сне. Прижался крепче.

— Работал он с утра до ночи, — продолжала Феврония. — Возил. Копал. Грузил. Таскал. Всё — за грош. За копейку. За кусок хлеба. А беды — не кончались. То корова пала. То пожар соседский перекинулся — полдвора сгорело. То хозяин обманул — не заплатил. То дитя заболело — лечить нечем.

Яким сжал кулаки. Слушал.

— Устал мужичок. Совсем устал. Руки опустились. Голова поникла. Душа — заныла. Думал он день. Думал два. Думал три. А потом — решил. Пойду к ведунье. Что будет — то будет.

— К ведунье? — переспросил Яким шёпотом.

— К ведунье, — кивнула Феврония. — Жила она за Великой. В лесу. В землянке. Старая — древняя. Сгорбленная. С клюкой. С котом чёрным. С вороном на плече.

— Страшно, — сказал Яким.

— Страшно, — согласилась Феврония. — Но делать нечего. Пошёл.

Она помолчала. Посмотрела на огонь. Прялка гудела — тихо, ровно, своё.

— Шёл он долго, — продолжала она. — Через лес. Через бурелом. Через страх. Босиком — сапоги порвались. Голодный — хлеба не было. Усталый — сил не было. Но шёл.

— Пришёл. Стоит у землянки. Не дышит. Боится. А ведунья — вышла. Посмотрела на него. Долго. Молча. Глазами светлыми, не старушечьими. Живыми.

— Зачем пришёл? — спрашивает.

— Беда, — говорит мужичок. — Устал. Совсем устал. Помоги. Что хочешь возьми. Всё возьми. Жизнь возьми. Только помоги.

Яким замер. Ждал.

— А ведунья — пожалела его, — сказала Феврония тихо. — Видно, было в ней что-то человеческое. Бабье. Женское. Живое. Не надо мне жизни твоей, — говорит. — Не надо души твоей. Возьми вот.

Феврония взяла с полки мешок — простой, холщовый, серый, латаный. Показала детям.

— Вот такой, — сказала она. — Простой. Не новый. Не богатый. Обычный.

— Что это? — спрашивает мужичок.

— Мешок, — отвечает ведунья. — Пойдёшь домой. Собери в него весь сор из дома своего. Всё, что не нужно. Всё, что мешает. Всё, что тянет вниз. Собери. Завяжи крепко. И отнеси на дорогу. На перекрёсток. Положи. И уходи. Не оборачивайся.

Яким нахмурился. Не понял.

— Какой сор, матушка?

— А ты слушай, — сказала Феврония. Тихо. Просто.

— Пришёл мужичок домой. Смотрит на избу свою. На бедность. На горе. На всё. Сначала — не понял. Какой такой сор? Мусор? Пыль? Тряпки старые? А потом — дошло.

Она отложила прялку. Посмотрела на Якима. На Ивана. На тени на стенах.

— Собрал он в мешок всё. Всё, что мешало жить. Старые долги — списки, записи, палочки счётные. Обиды — на хозяина, на соседа, на Бога. Страхи — что будет завтра, что будет с детьми, что будет с женой. Злобу — на всех, на себя, на жизнь. Зависть — к богатым, к счастливым, к тем, у кого всё есть. Пустые мечты — о золоте, о кладе, о чуде, которое само придёт.

— Долго собирал, — продолжала она. — С утра до ночи. С болью. Со слезами. С криком внутренним. Жена смотрела на него. Не понимала. Крестилась. Молчала. Дети смотрели. Боялись. Прятались. А он — собирал. Всё. До дна. До последней соринки.

— Когда мешок наполнился — завязал его. Крепко. Намертво. Двойным узлом. Тугим. Мешок раздулся. Отяжелел. Набряк. Стал тяжёлым. Как камень. Как гора. Как жизнь.

Иван пошевелился во сне. Приоткрыл глаза. Слушал.

— Взял мужичок мешок на плечи. Согнулся. Под тяжестью. Пошёл. Через Псков. Мимо Торга. Мимо церквей. Мимо домов богатых. Мимо дворов нищих. Люди смотрели на него. Оборачивались. Кто — с жалостью. Кто — с насмешкой. Кто — с любопытством. «Что несёшь, мужичок?» А он — не отвечал. Шёл. Согнувшись. Под мешком. Под тяжестью.

— Дошёл до перекрёстка. До того самого. Где дороги сходятся. Где ветры встречаются. Где люди расходятся. Где судьбы разные. Где всё может быть иначе. Остановился. Постоял. Подышал. Посмотрел на мешок. На тяжесть свою. На жизнь свою. И — положил.

Феврония замолчала. Взяла прялку. Прялка загудела — тихо, ровно, своё.

— Мешок лёг на землю, — сказала она потом. — Тяжело. Глухо. Навсегда. А мужичок — выпрямился. Вздохнул. Первый раз — легко. Свободно. Глубоко. И — пошёл. Не оборачиваясь. Как ведунья сказала. Не оборачиваясь.

— А мешок? — спросил Яким.

— А мешок — остался лежать, — ответила Феврония. — На дороге. На перекрёстке. На ветру. Ничей. Чужой. Мёртвый.

— А потом? — не унимался Яким.

Феврония улыбнулась. Тихо. Светло.

— А потом — пришёл мужичок домой. Усталый. Но — лёгкий. Странно лёгкий. Как будто гору с плеч снял. Как будто заново родился. Жена смотрит на него. Не понимает. «Где мешок?» — спрашивает. «Оставил», — отвечает он. «Что там было?» — спрашивает она. Он помолчал. Посмотрел на детей. На жену. На избу свою — бедную, покосившуюся, но живую. «Сор», — говорит. — «Просто сор. Всё лишнее. Всё ненужное. Всё злое. Всё тяжёлое. Оставил. На дороге. Пусть ветер унесёт».

Яким слушал. Затаив дыхание.

— А утром — случилось чудо, — сказала Феврония тихо. — Не сразу. Не волшебное. Не сказочное. Простое. Живое. Пришёл сосед. Принёс хлеба. Просто так. Пришёл хозяин — тот, что обманул. Принёс деньги. «Забыл. Прости. Вот твоё». Пришла баба с молоком. Принесла крынку. Просто так. По-соседски. А потом — работа нашлась. Хорошая. Настоящая. С платой. С хлебом. С жизнью.

— Мужичок смотрел на всё это, — продолжала Феврония. — Не понимал. Удивлялся. Радовался. Плакал. А жена — рядом. С детьми. С хлебом. С молоком. С жизнью. «Видишь», — сказала она тихо. — «Бог дал». Он кивнул. Молча. Слёзы — в глазах. Радость — в сердце. Лёгкость — во всём.

Феврония помолчала. Посмотрела на Якима. На Ивана — тот спал давно. Уткнувшись носом в её колени.

— А мешок — так и остался на дороге, — сказала она тихо. — Никто его не взял. Никто не поднял. Никто не развязал. Потому что сор — у каждого свой. Чужого не надо. Чужое — не нужно. Чужое — не поможет. А мужичок — жил. Долго. Счастливо. Честно. Праведно. С женой. С детьми. С хлебом. С миром в душе.

Она встала. Взяла Ивана на руки. Крестила Якима. Тихо. Истово. Медленно.

— Спите. Бог с вами. Утро вечера мудренее.

Яким ложился. Закрывал глаза. Видел мужичка. Мешок. Дорогу. Перекрёсток. Чудо — простое. Живое.

А Феврония стояла у печи. Смотрела на огонь. Думала. О чём — сам не знала. О сказке. О жизни. О детях. О том, что будет. С ними. С Поганкиными.

И крестилась на иконы в углу. Тихо. Истово. Медленно.


Историческая справка: В XVII веке сказки рассказывали детям в семьях всех сословий. Рассказчицами обычно были матери или бабушки. Сюжет с «мешком сора» — аллегория: человек должен избавиться от обид, страхов, злобы, зависти, чтобы в жизни появилось место для добра. В Пскове ведуньи жили за Великой, в лесах, и к ним ходили в крайней нужде. Считалось, что они могут дать совет, но брать у них «подарки» опасно. Мужичок получил не золото, а простой мешок — и это оказалось дороже любого богатства. Феврония рассказывает эту сказку детям, передавая им народную мудрость: не носи в доме сор, не копи злобу, не держи обиды — выноси на дорогу, на ветер, на волю.