глава 15 Петух Республики

Если вы думаете, мадемуазель и месье, что Алексан-
дре Трюффо узнал об ограблении от гонца, то вы слиш-
ком хорошего мнения о его страже. Узнал он сам. Утром, в

одном шлафроке и в домашних туфлях с золотыми пряж-
ками, председатель поднялся на третий этаж южного

крыла, чтобы полюбоваться на свое богатство - он делал

это каждое утро вместо молитвы. Дверь хранилища сто-
яла нараспашку. Сундуки были выпотрошены, мешки

вспороты, на полу валялись медяки, которые грабители
побрезговали подбирать. А на стенах, на всех четырех, от
пола до потолка, красовались нарисованные углем

члены - большие, жирные, с любовно выписанными по-
дробностями. Рядом с одним из них мелом были выве-
дены языки пламени. На дверце главного сундука, того

самого, где хранились печати комитета, ножом было вы-
резано: “Трюффо петух”.

Председатель долго молчал. Потом подошел к сундуку,
провел пальцем по буквам, будто надеялся, что они со-

трутся. Потом заглянул внутрь. Печатей не было. Ни
одной.

Крик, который раздался вслед за этим, слышали, гово-
рят, даже прачки на другом берегу Сены.

Через четверть часа вся стража Тюильри стояла во

дворе в одну шеренгу. Те четверо, что ходили ночью “по-
смотреть, кто дольше ссыт”, стояли отдельно, без мунди-
ров и босиком. Начальник стражи, молодой и щуплый, -

газета, как сказали бы на Дворе чудес, - вытянулся перед
председателем в струну и старался не дышать.
“Двести восемьдесят тысяч.” - Трюффо говорил тихо, и
это было страшнее любого крика. - “Двести восемьдесят
тысяч ливров и все печати республики. Вынесли из-под
вашего носа, пока вы мерялись членами у нужника.
Скажи мне, дружок, кто из вас умеет рисовать углем?
Может, ты? Очень похоже вышло. С натуры, что ли?”

“Г-господин председатель, засада сработала, мы их за-
перли, но они пустили какой-то газ...”

“Газ.” - Трюффо улыбнулся, и от этой улыбки у газеты

задергалось веко. - “Значит так. Этих четверых - на Грев-
скую площадь. Сегодня же. Пусть весь Париж посмотрит,

как республика наказывает тех, кто ссыт на службе. Каж-
дого, у кого на двери найдут меловое пламя, - в Консьер-
жери, разбираться будем потом. Квартал за кварталом.

Сент-Антуан, Сен-Марсель, Чрево Парижа - переверните

все, до последнего подвала. И объявите награду. Два-
дцать тысяч ливров за голову Пурпурного мстителя. Де-
сять тысяч - за любого из этого Белого пламени. Живым.

Мертвым - половину.”

“Двадцать тысяч, господин председатель? Казна
ведь...”
“Казна пуста, идиот! Потому и обещать можно сколько
угодно.” - Трюффо запахнул шлафрок и пошел к дверям,

но на пороге обернулся. - “И еще. Мне нужен резчик. Луч-
ший в Париже. К вечеру у меня должны быть новые пе-
чати, а старые я объявлю недействительными. Пусть по-
давятся своими игрушками.”

Он вернулся в кабинет, налил себе вина и долго смот-
рел в окно на сад Тюильри, где садовники подстригали

липы. Потом позвонил в колокольчик и велел к вечеру

привести двух актрис из Комеди-Франсез - тех, рыжень-
ких, что играли служанок в последней пьесе. Злость, ма-
демуазель и месье, у Александре всегда кончалась одним

и тем же местом, и место это находилось отнюдь не в го-
лове. Похоть была его единственным утешением и един-
ственным советником. Но той ночью, говорят, не помогла

и она: актрис отправили домой через час, а председатель
до утра ходил по кабинету и вслух повторял одно и то же
имя. Имя это начиналось на “Р” и заканчивалось на
“ишар”.
К полудню облавы уже шли по всему городу. В Чреве

Парижа стража переворачивала лотки с рыбой и капу-
стой, торговки визжали, мальчишки бросались гнилой

морковью из-за угла.
“Стоять, вонючие обсосы!” - орал сержант с багровой
рожей, гоняясь за каким-то бродягой между бочками с

селедкой. Бродяга, разумеется, не стоял. Сержант по-
скользнулся на рыбьих потрохах и с размаху сел в кор-

зину с устрицами. Торговки смеялись так, что одна уро-
нила в канаву собственный чепец.

К вечеру на Гревской площади раскачивались четверо
стражников в одних рубахах. Народу пришло немного.
Те, кто пришел, не плакали и не радовались - просто
смотрели, а потом расходились, оглядываясь на свои
двери. А ночью тела исчезли. Утром стража нашла только
обрезанные веревки и следы тележных колес, ведущие к
Сен-Марселю. Могильные черви, мадемуазель и месье,
никогда не упускали свежего товара: Антуан, их главарь,
уже к рассвету сторговал всех четверых хирургам с

улицы Кордельеров - по цене, которую сам назвал “рево-
люционной”.

Тем временем в поместье Ришаров, в кабинете покой-
ного герцога, пахло воском, чернилами и шоколадом.

Луиза сидела за отцовским письменным столом в одной
кружевной сорочке и халате нараспашку, с пером за ухом
и пятном туши на кончике носа. Перед ней лежала
стопка чистой гербовой бумаги, рядом - печати комитета,
разложенные рядком, как пирожные на подносе.

“Слушай, mon c;ur.” - она откашлялась и прочла тор-
жественным голосом, который когда-то пугал мини-
стров. - “Указ комитета номер один. Председатель Алек-
сандре Трюффо отныне объявляет себя Петухом Респуб-
лики. Всем гражданам вменяется в обязанность кукаре-
кать на рассвете в его честь. Неисполнение карается

штрафом в одно су и лишением права на завтрак.”
Жан, развалившийся на тахте с бокалом бургундского,
прыснул так, что расплескал вино на рубашку.

“Хм. Слабовато.” - сказал он, отряхиваясь. - “Нужно,
чтобы кукарекали и стражники. На посту. Каждый час.”
“Гениально! Вот что значит мужчина, который знает
толк в издевательствах.” - Луиза быстро дописала
строчку. - “Указ номер два. Налог на лысину. С каждой

плеши - по су в месяц, кроме плеши господина председа-
теля, ибо плешь его - достояние нации и сияет над Фран-
цией, как солнце.”

“Он же в парике.”
“Именно, mon ch;ri. Теперь весь Париж будет гадать,
что под ним.” - она обмакнула перо в чернильницу. -

“Номер три. Жалованье страже отныне выплачивать ма-
каронсами. Номер четыре. Гусей, уток и прочую домаш-
нюю птицу обязать носить трехцветную кокарду, дабы

отличать птицу республиканскую от птицы роялистской.
Номер пять. Вторник отменяется как день, порочащий
революцию.”
“Чем это вторник ее порочит?”
“Понятия не имею. Пусть сам объясняет.” - она взяла
главную печать, подышала на нее и с наслаждением
шлепнула по бумаге. Печать легла ровно, красиво, сургуч
блестел, как свежая кровь. - “Ах, какая прелесть! Этот
дрочер в золотых браслетах всю жизнь подписывал
смертные приговоры, а теперь будет подписывать мои
глупости. Его же рукой, его же сургучом! Чтоб у него в
штанах все отсохло, у этого напомаженного каплуна,

merde, мне даже стыдно, как хорошо я сегодня придумы-
ваю.”

Жан поднялся, подошел к ней сзади и уперся ладо-
нями в край стола по обе стороны от нее, так что она ока-
залась в кольце его рук.

“Знаешь, что самое смешное?” - он наклонился к ее
уху. - “Он сейчас наверняка заказывает новые печати. А

пока резчик возится, твои указы уже будут висеть на каж-
дом столбе. И никто в Париже не поймет, какой указ на-
стоящий, а какой нет. Он сам не поймет. Хм. Я бы на его

месте повесился. Но я, к счастью, на своем месте.”
“И где же ваше место, месье?”
“Вот здесь.” - он поцеловал ее в шею, туда, где под
кожей бился пульс. - “И чуть пониже.”
“Ах, проказник. У меня тут государственные дела.” -

она даже не подумала отстраниться, только откинула го-
лову ему на плечо. - “Номер шесть. Всякий гражданин,

застигнутый за поцелуями в рабочее время...”

“...награждается орденом.” - закончил Жан и поцело-
вал ее еще раз, теперь в губы, долго и со вкусом.

Пятно туши с ее носа так и перекочевало на его рубец
на щеке, и до вечера Жан ходил с черной кляксой на
шраме, а никто из бандитов не осмелился ему об этом
сказать.
Через два дня Париж проснулся и не узнал сам себя.
Указы висели на дверях церквей, на фонарях, на воротах

рынков, на столбах у застав - аккуратные, на гербовой бу-
маге, с печатью комитета, все как положено. Глашатаи

читали их у Шатле, на Новом мосту, на площади Мобер.

Старый Батист, тот самый, что за двадцать ливров и бу-
тыль тинтьена читал в апреле “Пурпурного мстителя”, на

этот раз взял с Луизы вдвое больше и отработал каждое

су. Он стоял на ступенях у Шатле, в праздничном каф-
тане, с бумагой в вытянутой руке, и голос его гремел над

площадью:
“Шкандаль, граждане! Шкандаль, говорю я вам! Указ

комитета! Отныне председатель Трюффо - Петух Респуб-
лики, и кукарекать в его честь надлежит каждому на рас-
свете!”

Толпа сперва не поверила. Потом кто-то прочитал
указ своими глазами, увидел печать и захохотал. Хохот

покатился по площади, как бочка с горы. Наутро над Па-
рижем раздалось такое кукареканье, какого город не

слышал со времен Генриха Четвертого, когда, говорят, в

каждой кастрюле было по курице. Кукарекали булоч-
ники, открывая ставни. Кукарекали прачки на берегу. Ку-
карекали пьяницы, выползая из кабаков. А громче всех

кукарекали стражники на постах - потому что указ был с
печатью, а с печатью, как известно, не спорят.
Указ о гусях привел к тому, что на рынке Сен-Жермен
две торговки подрались, выясняя, чья гусыня роялистка.
Указ о макаронсах вызвал среди стражи настоящий бунт:

половина требовала макаронсов немедленно, вторая по-
ловина требовала, чтобы им заплатили деньгами, но

тоже немедленно. Указ о вторнике и вовсе никто не
понял, а потому все исполняли его с особым рвением: в
тот вторник в Париже не работала ни одна лавка, ни одна
мастерская, ни один суд. Город гулял.
Председатель объявил все указы поддельными в тот
же день. Но и его указ об отмене указов вышел с новой

печатью, которую никто в Париже еще не видел, а потому
народ, поразмыслив, решил, что поддельный как раз он.
Над Трюффо смеялись в тавернах, в очередях за хлебом и

даже в церквях - тихонько, прикрывая рот молитвенни-
ком.

На рынке у Чрева Парижа собралась толпа. На пере-
вернутой бочке из-под вина стоял Жоспен - в слишком

большом для него камзоле, в шляпе с пером, которую он

стащил у Люсьена, - и вещал так, будто родился на три-
буне:

“Граждане! Вы спрашиваете, кто такой Петух Респуб-
лики? Отвечу! Это тот, кто кукарекает про свободу, а сам

клюет ваше зерно! Это тот, кто топчет кур на ваших ого-
родах! Это тот, кто...”

“Кто?” - крикнул кто-то из толпы.

“...кого даже собственная стража не стережет! Ей неко-
гда - она кукарекает!” - Жоспен развел руками, и толпа

взревела от хохота.
Мальчишка сыпал шутками еще с четверть часа, пока
на углу не замелькали синие мундиры. Он спрыгнул с
бочки, нырнул под прилавок с капустой и исчез раньше,

чем стража успела понять, кого хватать. К вечеру на стол-
бах у Чрева Парижа появилось новое объявление - уже

настоящее, с новой печатью: “Пятьсот ливров за маль-
чишку-оратора, худого, вертлявого, в шляпе с пером”.

Вечером Жан взял Жоспена за шиворот прямо у ворот
поместья и поднял так, что носки башмаков парнишки
едва касались земли.

“Пятьсот ливров. За тебя.” - сказал он ровно. - “Знаешь,
что это значит?”
“Что я дорого стою?” - пискнул Жоспен.
Жан помолчал. Потом поставил его на землю и вдруг
усмехнулся:

“Это значит, что ты, засранец, за неделю стал знаме-
нитее половины моих головорезов. Хм. Шляпу Люсьену

вернешь. И в следующий раз - никаких бочек у Чрева Па-
рижа, там стражи больше, чем крыс. Выберешь место -

сначала покажешь мне.”
“Так вы разрешаете?”
“Я ничего не разрешаю. Я говорю, где не попадаться.” -
Жан отвесил ему легкий подзатыльник и пошел в дом, но
на пороге не удержался и добавил через плечо: - “А про
кукарекающую стражу - хорошо придумал. Сам?”
Из окна второго этажа высунулась Луиза, услышавшая
про награду:
“Пятьсот ливров? За моего мальчика? Пятьсот?! Жмот!
Скупердяй вшивый, хрен моржовый в шелковых чулках,
putain de merde, да за Жоспена и пяти тысяч мало! Я
оскорблена, слышите? Я напишу указ, что за Жоспена
дают миллион, и пусть председатель сам его платит!”
“Хм. Не надо.” - сказал Жан, не оборачиваясь. - “За
миллион я его и сам сдам.”
Двор чудес на холме Гравуа за эти недели изменился

так, что старики его не узнавали. Шестьдесят семь бой-
цов превратились в сто сорок. Бараки пришлось достраи-
вать, кузница работала день и ночь, а у ворот каждое утро

толпились новенькие: подмастерья, которых Трюффо

оставил без работы, дезертиры, бывшие гвардейцы, кре-
стьянские сыновья, у которых отобрали землю. Почти у

каждого на шапке, на рукаве или прямо на кирасе было

нарисовано мелом белое пламя. Меловые языки огня го-
рели теперь по всему городу - на дверях, на мостовых, на

стенах казарм, а один, говорят, появился даже на воротах
Тюильри, прямо под носом у часовых. Сколько бы стража
ни стирала, к утру пламя появлялось снова.
Строевой муштрой ведал старый швейцарец Ульрих -

седой, как лунь, с деревянной ногой и голосом, от кото-
рого вздрагивали даже кони. Он был из тех немногих

гвардейцев, что пережили резню в Тюильри, когда толпа

рубила швейцарцев на ступенях дворца, и с тех пор нена-
видел всех председателей на свете одинаково и от всей

души.
В первое же утро он выстроил новичков в шеренгу,

проковылял вдоль нее, постукивая деревяшкой по утоп-
танной земле, и остановился посередине.

“Я есть капрал Ульрих, ваш старший инструктор по
строевой подготовке, Herrgott!” - проревел он так, что с

крыши таверны посыпалась черепица. - “Отныне вы бу-
дете раскрывать свои поганые рты, только когда я к вам

обращусь. И первым и последним словом из ваших по-
мойных ртов будет “мой капрал”! Ясно вам, крысиное от-
родье?”

“Ясно, мой капрал!” - нестройно отозвался строй.
“Шайзе! Не слышу! Громче, как будто у вас есть яйца!
Или вы их пропили в последнем кабаке?”
“ЯСНО, МОЙ КАПРАЛ!”

“Если вы, барышни, переживете мою муштру, если вы

протянете здесь до осени, - вы станете оружием. Вы ста-
нете солдатами, которых Париж не видел со времен Ве-
ликого Конде. Но до того дня вы не солдаты. Вы - блево-
тина. Вы самая жалкая форма жизни во всем королев-
стве. Вы даже не люди. Вы - вшивые амебы из сточной ка-
навы на улице Сен-Дени!” - Ульрих медленно двинулся

вдоль строя. - “Я строг, а потому вы не будете меня лю-
бить. Но чем больше вы меня ненавидите, тем больше вы

научитесь. У меня нет сословных предрассудков. Я не
презираю воров, нищих, графьев, кюре или лакеев. Здесь

все одинаково ничего не стоят! И мне приказано выбро-
сить на помойку всех, кто не годен служить в моей роте.

Вам ясно, червяки?”
“ЯСНО, МОЙ КАПРАЛ!”
Из задних рядов кто-то тоненько хихикнул и шепнул:
“Ну прям Ришелье на деревяшке.”

Ульрих остановился. Медленно, очень медленно по-
вернулся.

“Кто это сказал? Кто, Donnerwetter, это сказал? Кто тот

сморчок, тот ***сос-якобинец, что подписал себе смерт-
ный приговор?” - тишина стояла такая, что было слышно,

как в кузнице капает вода. - “Никто, да? Сам Святой Дух

сказал, ja? Я найду этого шутника! Я выверну вас всех на-
изнанку! Я буду драть вас, пока вы не начнете дышать

через задницу!”

“Это я сказал, мой капрал.” - Дени шагнул вперед, по-
тому что врать он никогда толком не умел.

“Ну надо же! Честный вор! Ты наглец, но я ценю чест-
ность.” - Ульрих подошел к нему вплотную, так что их

носы почти столкнулись. - “Ты у нас кто? Шутник? С сего-
дняшнего дня ты - рядовой Зубоскал. Нравится?”

“Так точно, мой капрал.”
“Ты мне нравишься, Зубоскал. Можешь зайти ко мне в
казарму и посмотреть, как я буду чистить твоей рожей
нужник.” - он ткнул Дени костлявым пальцем в грудь. -
“Ну-ка покажи мне боевую рожу! Сострой мне рожу, с
какой ты пойдешь резать гвардейцев председателя!”
Дени оскалился и зарычал.
“Херня! Ты меня не напугал. Так рычит кот моей тещи,

когда ему наступают на хвост. Тренируйся!” - он развер-
нулся к следующему, широкоплечему парню в красном

жилете, который стоял, выпятив грудь и заложив боль-
шие пальцы за пояс. - “А ты кто такой, у нас? Картуш? Это

ты, Картуш? Сам великий Картуш вылез ради меня из
своей могилы?”
“Нет, мой капрал.” - парень ухмыльнулся.
“Ты чего ухмыляешься, рядовой Картуш? Ты что, там

задницей смеешься? Картуша, если ты не знал, колесо-
вали на Гревской площади, и он не ухмылялся, ja! Еще

раз увижу ухмылку - тебя тоже колесуют, только колесом
от моей телеги, и не на площади, а прямо здесь. Ты меня
понял?”
“Понял, мой капрал!”
“Не слышу!”
“ПОНЯЛ, МОЙ КАПРАЛ!”

Так за одно утро половина Двора чудес получила

новые имена. Тощий, вечно чешущийся бродяга стал ря-
довым Вошью. Бывший лакей из Пале-Рояля, который

держал мушкет кончиками пальцев, будто тот был в на-
возе, - рядовым Пудрой. Сутулый подмастерье - рядовым

Крючком. А сам Арно, к своему ужасу, стал рядовым Пон-
чиком.

“Ты что, рядовой Вошь, держишь мушкет, как монашка

чужой член? Нежно и с ужасом? Это оружие, а не свя-
тыня! Хватай крепче, Herrgott, - так, как хватал бы по-
следнюю бутылку в горящем кабаке!” - ревел Ульрих в

полдень, гоняя строй по кругу, пока у бойцов не начинал
валить пар из ушей. - “Ружье - к ноге! Ружье - на плечо!

Ты что, свиное рыло, держишь мушкет, как бабка коро-
мысло? Еще раз уронишь - заставлю целовать его до ве-
чера! Рядовой Крючок, выпрямись! Ты стоишь, как член у

старого кардинала, - вроде бы и есть, а толку никакого!”
К вечеру он выучил их молитве. Сто сорок глоток,

держа мушкеты перед собой, повторяли вслед за ним, на-
распев, как в церкви:

“Это мой мушкет! Мушкетов много, но этот - мой! Мой

мушкет - мой лучший друг. Он - моя жизнь. Я должен вла-
деть им так, как владею своей жизнью. Без меня мой

мушкет бесполезен. Без мушкета бесполезен я. Я должен

стрелять из моего мушкета метко. Я должен стрелять точ-
нее, чем гвардеец председателя, который пытается меня

убить. Я должен убить его прежде, чем он убьет меня. И я
убью его! Аминь!”

“Аминь!” - рявкнул Ульрих. - “А теперь возьмите свой

мушкет в правую руку, а свой хрен - в левую. И повто-
ряйте: это - мой мушкет, это - мой шомпол. Этим я воюю,

а этим - балуюсь!”
Строй, давясь от хохота, повторил. Жан, стоявший на

балконе таверны, хмыкнул так громко, что Ульрих под-
нял голову и отсалютовал ему деревянной ногой - для

этого старику пришлось опереться на плечо рядового
Пудры.
А на третий день случилась беда. Ульрих, обходя барак

во время осмотра, остановился у сундучка рядового Пон-
чика и почуял неладное. Открыл крышку. Под старыми

портками, завернутые в тряпицу, лежали три розовых
макаронса - малиновые, с кремом из розовых лепестков,

с той самой утренней корзины, что каждое утро приво-
зили от шоколадника Пьера для мадемуазель Ришар.

“Was ist das? Что это, рядовой Пончик?” - Ульрих под-
нял макаронс двумя пальцами, как дохлую мышь.

“Э-э... Макаронс, мой капрал.”
“Макаронс! Херргот, макаронс! Где ты его взял?”
“Из корзины, мой капрал. Для мадемуазель...”
“Из корзины для мадемуазель! А разве в моей роте
разрешено жрать макаронсы, рядовой Пончик?”
“Нет, мой капрал.”
“А почему, рядовой Пончик?”

“Потому что я жирный, мой капрал... И... отвратитель-
ный.”

“И отвратительный, мой капрал!” - Ульрих сунул мака-
ронс ему под нос. - “Открой рот. Ешь. Ешь, я сказал!

Чтобы ничего не пропало.” - Арно, красный как вареный
рак, жевал, давясь крошками. Ульрих развернулся к
остальным. - “Ну а раз рядовой Пончик не может вести

себя как солдат, его будет учить вся рота. Отныне за каж-
дую его ошибку будет платить не он, а вы. Вы все! Он

будет жрать - а вы будете отжиматься! Рота - упор лежа

принять! Раз! Два! Рядовой Пончик, жуй медленнее, ребя-
там еще долго!”

Сто сорок человек отжимались, пыхтя и проклиная

толстяка, пока Арно с каменным лицом доедал послед-
ний макаронс. Дени, отжимаясь рядом, сипел сквозь

зубы: “Я тебе этот макаронс, сало ходячее, ночью в глотку
обратно затолкаю...”
“Отставить разговоры, рядовой Зубоскал! Пятьдесят
раз сверху!”
Черный Князь стоял рядом с Жаном у таверны и курил
трубку, глядя на учения.

“Вон тот, видишь, в красном жилете?” - он ткнул чубу-
ком в сторону широкоплечего парня, который вразвалку

шел через плац, не обращая внимания на крики Ульриха.
- “Пришел три дня назад. Говорит, при Ле-Сантье был
правой рукой у самого Беззубого. Ходит, как будто ***в
блатных обсосался. Уже требует себе отдельную койку и
девку на ночь.”
“Хм.” - Жан проследил за парнем взглядом. - “Койку
дай. Девку пусть заработает. А если еще раз пройдет

через плац, когда Ульрих командует, - пусть Ульрих на-
учит его ходить строем. Деревянной ногой. По заднице.”

Он вышел вперед, к краю плаца, заложив руки за
спину. Ульрих рявкнул, и сто сорок человек замерли.

“Цыплятки!” - голос Жана разнесся над двором. - “Ста-
рики на Дворе чудес рассказывали, что раньше тут пра-
вил Большой Коэр - король всех нищих, воров и калек Па-
рижа. Говорили, кто увидит Большого Коэра, тот уже ни-
когда не будет прежним. Короля я отменил. Но вы его все

равно увидите, обещаю.” - он выдержал паузу и усмех-
нулся. - “Смотрите внимательно. Вот он, перед вами. Я.”

Двор взорвался хохотом и свистом.
“А теперь серьезно.” - Жан поднял руку, и смех стих. -
“Еще месяц назад я собирался продавать вас знатным
господам, как борзых. Каждого за хорошие деньги. Но
кто-то в этом городе решил, что вы стоите больше. Вы не
наемники. С сегодняшнего дня вы - армия. И скоро эта
армия пойдет туда, куда ни один оборванец из Двора
чудес не ступал. И вернется оттуда с песнями. Кто боится
- ворота открыты, держать не буду. Кто остается - тот

через пару месяцев будет пить вино из королевских бока-
лов.”

Никто не ушел. Даже парень в красном жилете.

Черный Князь вынул трубку изо рта и покачал голо-
вой:

“Босс, ты раньше нам больше двух слов подряд не го-
ворил: “Режь” да “Неси”. Все красноречие ты берег для

дам. А теперь вон и нам речи толкаешь, как кардинал на
Пасху.”
“Для дам я и сейчас берегу лучшее.” - Жан поправил
шляпу. - “А вам, олухам, достаются остатки. Когда дела

идут в гору, остатков хватает и на вас. Когда пойдут под

гору - снова будет “Режь” да “Неси”. Так что наслаждай-
тесь, пока можно.”

В этот момент у ворот поднялась суматоха. Во двор

въехала Луиза - верхом, по-мужски, в темно-синей ама-
зонке с золотыми пуговицами, в треуголке, лихо сдвину-
той набок, и в высоких сапогах. Волосы у нее были

убраны в косу, на поясе висела легкая шпага - скорее для

красоты, чем для дела. Сто сорок мужчин, как по ко-
манде, забыли, как дышать.

“****уться, девки гнутся.” - выдохнул Дени, роняя
мушкет себе на ногу.
“Рот закрой, муха залетит.” - Арно двинул его локтем. -
“Это тебе не девка, это хозяйка.”
“Рядовой Зубоскал! Мушкет с ноги подними, это тебе

не тросточка!” - заорал Ульрих через весь плац. - “Рядо-
вой Пончик, не пялиться на хозяйку! От твоего взгляда у

нее чулки поползут!”
“Ах, какой мужчина!” - Луиза приложила руку к
сердцу. - “Деревянная нога, голос как пушка, и в каждом
слове - ни капли уважения к человеческому достоинству!
Месье Ульрих, где вы были, когда меня учили менуэту?
Мой учитель танцев, этот жеманный сморчок в розовых
чулочках, merde, всего-то бил меня веером по пальцам. А
вы бы из меня сделали гренадера!”
“Из вас, мадемуазель, - тот выпрямился, насколько
позволяла деревяшка, - я бы сделал генерала. Тут кроме
вас нечего лепить. Один навоз, ja.”

“Слыхали, навоз?” - Луиза обвела строй сияющим
взглядом. - “Я генерал. Отжимайтесь.”
Луиза остановила лошадь посреди плаца, оглядела
строй и громко сказала:
“Мальчики, я слышала, вы теперь армия? Прекрасно.

Тогда запомните главное правило армии, которой коман-
дую я: кто сражается хорошо, тот ест макаронсы. Кто сра-
жается плохо - смотрит, как их едят другие. Спросите

Кэтрин, как это бывает.” - по строю пробежал нервный

смешок. - “А теперь у меня для вас новость. Вы спрашива-
ете, куда мы идем. Отвечаю. Мы идем домой. Ко мне

домой. В Версаль.”
На мгновение стало так тихо, что было слышно, как в
кузнице шипит раскаленное железо, опущенное в воду. А
потом двор взревел так, что с крыши таверны снялись
голуби.

Жан подошел к лошади, взял ее под уздцы и посмот-
рел на Луизу снизу вверх:

“Ты, значит, обскакала меня с речью.”
“Ваша была длинная, месье. Моя - короткая. Женщины
всегда кончают быстрее, когда им есть что сказать.” - она
наклонилась с седла, так что ее лицо оказалось совсем

рядом с его. - “И потом, мне надоело, что вы один тут кра-
суетесь. Как вам моя амазонка?”

“Хм. Шпага у тебя маленькая.”
“Зато моя всегда наготове, а вашу приходится ждать.” -
Луиза улыбнулась самой невинной улыбкой из своего
версальского запаса.

“Ждать? Я тебе ночью покажу, сколько тебе придется
ждать.”
“Очаровательно расплывчато, месье. Вы бы уточнили -

во сколько, где и в какой позе. Даме нужно подгото-
виться.”

Жан расхохотался - громко, от души, так, как не сме-
ялся, кажется, никогда в жизни. Бойцы на плацу перегля-
нулись: такого своего главаря они еще не видели.

После учений Шелкопряд затащил их в подвал под та-
верной, где он устроил новый крысятник. Там пахло зер-
ном, кожей и чем-то кисловатым. Сотни глаз блестели из

клеток.
“Смотрите, королева, что умеет ваша Пупетт Биби!” -
дрессировщик сиял от гордости. Он дал крысе-альбиносу
понюхать старую перчатку Арно, а потом спрятал ее в
самом дальнем углу подвала, под мешками. Пупетт Биби

обнюхала воздух, пискнула и через полминуты уже си-
дела на мешках, торжествующе держа перчатку в зубах.

“Ах, моя умница!” - Луиза подхватила крысу на руки и
поцеловала в розовый нос. - “Шелкопряд, а она найдет
человека? Скажем, по запаху его духов?”
“По духам? Королева, да по духам - тем более! Чем
сильнее воняет, тем проще. Мои мальчики и девочки
найдут кого угодно, хоть в Париже, хоть в Версале, хоть в

преисподней. Дайте только время и что-нибудь поню-
хать.”

“Время у нас есть.” - Жан почесал крысу за ухом. - “Хм.
А понюхать мы найдем.”

Пару дней спустя Луиза отправилась на улицу Сент-
Оноре, к старому парикмахеру мэтру Фламану. Когда-то

он делал ей знаменитые пуфы - высокие, в полтора
локтя, с кораблями, садами и птичками в клетках, - и
считался вторым после самого Леонара. Леонар давно
сбежал за границу вместе с половиной двора, а Фламан

остался - старый, полуслепой, но все такой же болтли-
вый.

“Мадемуазель Ришар! Боже правый, я знал, я знал, что

вы вернетесь!” - старик всплеснул руками, и с них обла-
ком поднялась пудра. - “Садитесь, садитесь! Я как раз по-
лучил новую помаду из бычьего костного мозга с жасми-
ном, вы такую обожали...”

Пока он колдовал над ее волосами, Луиза слушала.

Слушать мэтр Фламан умел плохо, а вот говорить - пре-
восходно. Он рассказал, кто из бывших герцогинь теперь

носит собственные волосы, потому что на парик нет
денег, кто из новых депутатских жен заказывает парики,

похожие на воронье гнездо, и кто из них лысеет от зло-
сти. А потом, понизив голос, добавил:

“Но страннее всех, мадемуазель, одна клиентка. Не
знаю ее имени, она никогда не приходит сама. Каждый
четверг ее служанка, рябая такая, приносит заказ. И
заказ, скажу я вам, - королевский! Пуф выше, чем у вас
когда-то был, - она так и велела передать: выше, чем у
Ришар. Представляете наглость? И платит не деньгами, а

старыми придворными брошками. Хорошими, настоя-
щими. А парик ей нужен полный, на всю голову - видно,

своих волос там совсем не осталось. Бедняжка. Я думаю,
тюрьма. Тюрьма волос не щадит.”
Луиза медленно повернулась к нему, рискуя развалить
половину прически:
“Мэтр Фламан, а куда служанка уносит парики?”

“Ну откуда же мне знать, мадемуазель... Хотя мой под-
мастерье как-то провожал ее с коробкой до моста Мари.

Говорит, она пошла на остров Сен-Луи. Тихий там квар-
тал, богатый, одни особняки со ставнями.”

Луиза расплатилась вдвое больше, чем следовало, и

вышла на улицу, едва сдерживаясь, чтобы не расхохо-
таться прямо на мостовой.

“Гусыня.” - сказала она вслух, садясь в карету. - “Об-
лезлая, лысая, бастильская гусыня. Сидит в норе, тря-
сется за свою шкуру, а без пуфа выше моего жить не

может. Ох, Лаура, Лаура. Гордыня - смертный грех, ma
ch;re, и вот он тебя и выдаст. Даже червям не придется
тебя выкапывать - сама вылезешь, лишь бы показать
свой парик.”
Вечером она рассказала все Жану. Тот выслушал, не
перебивая, а потом медленно улыбнулся:
“Хм. Четверг. Это послезавтра.” - он постучал пальцем
по карте Парижа. - “Люсьен пойдет за служанкой. Дени -
за ним, на всякий случай. Узнаем дом. Узнаем, сколько
там охраны. И тогда...”
“И тогда я хочу, чтобы она увидела меня. В моем самом
высоком пуфе.”
“Будет тебе пуф. Будет тебе гусыня.” - Жан поднялся и
потянулся. - “А теперь, мадемуазель Ришар, вы, кажется,

обещали мне на плацу что-то насчет ожидания.”

“Я? Обещала? Месье, вы путаете. Это вы обещали пока-
зать мне, сколько придется ждать.”

“Тогда пойдем, покажу.”
В спальне Луиза зажгла только две свечи и, прежде
чем Жан успел стянуть с нее халат, подняла палец:
“Минутку, мой нетерпеливый шевалье. Сначала - меры
предосторожности. Не хочу рожать вам наследника
раньше, чем я верну себе Версаль. Ребенок, зачатый при
Трюффо, знаете ли, рискует вырасти похожим на
Трюффо.”
Она открыла шкатулку из розового дерева, стоявшую
на туалетном столике. Внутри, на бархатной подушечке,
лежали две вещи. Первая - маленькая морская губка на

шелковой нитке, плававшая в хрустальной плошке с ко-
ньяком. Вторая - нечто бледное, полупрозрачное, длин-
ное, аккуратно свернутое и перевязанное у основания

розовой ленточкой.
Жан взял второе двумя пальцами, поднес к свече и
долго разглядывал, поворачивая то так, то этак.
“Хм. Это что, кишка?”
“Баранья, mon c;ur. Лучшая в Париже. Из лавки на

улице Сент-Оноре, где их выделывают для самых знат-
ных господ.” - Луиза едва сдерживала смех. - “Это назы-
вается венецианский мешочек. А англичане зовут их ре-
динготами - сюртучками. Казанова, говорят, надувал их,

как пузыри, прежде чем надеть, чтобы проверить, нет ли
дырки. Хотите попробовать надуть?”
“Я хочу понять, куда эту ленточку завязывать.”

“А как вы думаете, месье? На бантик. Чтобы не со-
скользнул в самый ответственный момент.”

Жан посмотрел на мешочек, потом на Луизу, потом
снова на мешочек.
“Зараза. Я людей за кишки вешал, а теперь сам должен
в кишку лезть. Ну и дерьмо.”

“Не ворчите. Губку я беру на себя - коньяк, между про-
чим, отличный, жаль на такое тратить. А сюртучок - ваша

забота. Будьте любезны, оденьтесь к выходу, как прилич-
ный кавалер.”

“В коньяк?” - Жан покосился на плошку. - “Хм. А пить
его потом можно?”
“Только попробуйте, нахал!”
Она смеялась, пока он, путаясь в ленточке, пытался
совладать с венецианским изобретением, и не перестала

смеяться даже тогда, когда он наконец справился, пова-
лил ее на постель и навис над ней - большой, светловоло-
сый, с рубцом на щеке, который в свете свечей казался

совсем темным. Луиза протянула руку и провела пальцем
по шраму, от скулы до уголка губ.

“Вы так серьезно выглядите в этом сюртучке, шева-
лье.”

“А ты в этой губке - ни капли не серьезно.” - он прику-
сил ее нижнюю губу. - “От тебя пахнет коньяком. Будто я

тебя уже напоил.”
“Ах, проказник. Вы напоите меня чем-нибудь получше
коньяка.”

Он вошел в нее медленно, глядя ей в глаза, и Луиза вы-
гнулась навстречу, цепляясь ногтями за его плечи. Шел-

ковая ленточка щекотала ей кожу, и она прыснула от
смеха прямо посреди стона, а Жан, не сбиваясь с ритма,

проворчал ей в ухо: “Смейся-смейся. Сейчас переста-
нешь.” И она действительно перестала - скоро ей стало

совсем не до смеха. Он брал ее то нежно, то жадно, как

берут то, что слишком долго приходилось ждать, а она от-
вечала ему так, что пламя свечей металось из стороны в

сторону, а кровать под балдахином скрипела, как старый

фрегат в шторм. Потом она оказалась сверху, с распущен-
ными волосами, падающими ему на грудь, и, двигаясь

над ним, шептала по-французски такие вещи, от которых
покраснел бы даже архиепископ Реймсский. Когда все

закончилось, они лежали поперек постели, мокрые, рас-
трепанные, тяжело дыша, и где-то в саду пел соловей -

совершенно некстати и очень громко.
“Хм.” - сказал наконец Жан, разглядывая потолок. -
“Выдержала.”
“Кто?”
“Кишка.”
Луиза засмеялась так, что ей пришлось уткнуться
лицом в подушку.
“Вы невозможный человек, Жан. Самый невозможный
человек в Париже.”
Он молчал долго. Так долго, что она уже решила, что
он уснул. А потом вдруг сказал, не поворачивая головы:
“Знаешь... Когда все кончится. Когда Бордью получит

свое, а Александре - свое. Когда ты будешь сидеть в Вер-
сале на своем месте, а я... Ну, где-нибудь рядом. Я, может,

спрошу тебя кое о чем. При свидетелях. С кольцом. И без
этой кишки.”
Луиза приподнялась на локте и посмотрела на него.
Жан по-прежнему разглядывал потолок с таким видом,
будто там было написано что-то очень важное.
“Очаровательно расплывчато, месье.” - сказала она
тихо, но голос ее дрогнул. - “Это предложение?”
“Это обещание предложения. Предложение будет
потом. Я вор, Луиза. Воры не говорят, что собираются
взять, пока не возьмут.”
“Тогда берегитесь, месье вор. Я ведь могу и отказать.
Дать вам от ворот поворот, при свидетелях. С кольцом.”

“Не откажешь.” - он наконец повернул голову и улыб-
нулся уголком рта, тем самым, где кончался шрам. - “Кто

еще в Париже умеет так завязывать ленточки?”

Она стукнула его подушкой. Он отобрал подушку. Со-
ловей в саду, по всей видимости, оскорбился и замолчал.

В четверг Люсьен с утра торчал напротив лавки мэтра
Фламана, в фартуке подмастерья и с метлой, которой он
уже в третий раз подметал один и тот же кусок мостовой.

Дени сидел в кабаке на углу и цедил пиво с видом чело-
века, которому совершенно некуда спешить. Около полу-
дня у лавки появилась рябая служанка в сером чепце.

Через четверть часа она вышла с огромной круглой кар-
тонкой, обвязанной лентой, - картонка была почти с нее

ростом - и, сгибаясь под ее тяжестью, засеменила к Сене.
Люсьен поставил метлу к стене и пошел следом.
Через мост Мари, мимо рыбаков с удочками, мимо
прачек, полоскавших белье у самой воды. Остров Сен-Луи

был тихим, как кладбище в будний день: высокие особ-
няки из светлого камня, кованые балконы, закрытые

ставни. Служанка свернула на набережную Анжу, прошла

мимо двух домов и остановилась у третьего - серого, с об-
лупившимся гербом над воротами, который кто-то стара-
тельно сбил зубилом. Постучала условным стуком - два

раза, пауза, еще раз. Калитка приоткрылась, служанка
юркнула внутрь вместе с картонкой.
Люсьен прошелся мимо, не замедляя шага, и краем
глаза успел заметить во дворе двоих мужчин в штатском,
но с армейской выправкой. Потом он свернул за угол, где
его уже ждал Дени.
“Ну?”

“Двое во дворе. Может, больше внутри. Ставни на вто-
ром этаже закрыты все, кроме одного.”

Они перешли на другую сторону набережной, к самой

воде, и сели на парапет, как двое бездельников, решив-
ших поглазеть на баржи. Ждать пришлось недолго.

Ставня на втором этаже, та самая, единственная, мед-
ленно открылась. В окне показалась женщина - худая,

бледная, с длинной, будто гусиной, шеей. Голова ее была

совершенно голой, гладкой, как яйцо, только кое-где тор-
чали редкие клочья волос. Она держала в руках новый

пуф - белоснежный, огромный, с крошечным серебря-
ным корабликом на самой верхушке - и смотрела на него

так, как другие женщины смотрят на младенца.
А потом медленно, торжественно, как корону, надела
его на голову и повернулась к зеркалу.
“****уться.” - прошептал Дени.

“Тихо ты.” - Люсьен не отрывал глаз от окна.
Женщина повертелась перед зеркалом, поправила
локон, вздернула подбородок - и вдруг закричала куда-то
вглубь комнаты, визгливо, на весь остров:
“Жанетта! Где мое ожерелье, тупая корова? Ты знаешь,
с кем ты разговариваешь? Я - Лаура Бордью! Слышишь?
Бордью! И скоро весь Париж снова будет об этом знать!”
Ставня захлопнулась.

Люсьен и Дени переглянулись. Дени медленно сплю-
нул в Сену.

“Чтоб я сдох, если это не она.” - сказал он.
“Пошли.” - Люсьен соскочил с парапета. - “Жан должен
узнать сегодня же.”
Вечером, выслушав их, Луиза долго молчала.
“Двое в штатском, с армейской выправкой? Значит,
Александре прислал ей охрану.” - она фыркнула. - “Вот
же нечесаный ****тяй: свою казну проворонил, а гусыню
свою стережет. Ну ничего, mon c;ur, пусть стережет. Чем
больше сторожей, тем громче падать.”
Потом она налила себе шампанского, подняла бокал и
посмотрела сквозь него на свечу.

“За гордыню, mon c;ur.” - сказала она. - “Единствен-
ный грех, который сам приходит к тебе в руки. Да еще и в

парике.”
Жан взял со стола карту, нашел на ней остров Сен-Луи
и воткнул в набережную Анжу кинжал - точно в третий
дом от угла.
“Хм.” - сказал он. - “Следующий четверг.”