глава 14 Трюффо петух

Конец мая в Париже выдался неожиданно тёплым,
почти летним. Дождливая весна наконец сдалась, и
солнце теперь светило по-настоящему, высушивая грязь
на улицах и заставляя людей скидывать тяжелые плащи
и шали. На старых развалинах, которые когда-то звали

Двором Чудес, теперь не осталось и следа былого запу-
стения. Конечно, не без помощи председателя и его

шайки. Могилы, надгробия и покосившиеся кресты вы-
везли за город, на месте кладбища жертв революции те-
перь стоял невысокий каменный забор. Кости, к слову,

выкапывали и вывозили Могильные черви - за хорошую

плату и с явным удовольствием, а что из выкопанного до-
ехало до нового кладбища, а что до хирургов с улицы

Кордельеров, Жан предпочитал не спрашивать. На месте
сожженных и разрушенных зданий появились ровные
ряды деревянных построек: длинные бараки для бойцов,

кузница с двумя горнами, кожевенная мастерская с боль-
шими чанами, отдельный домик для мастера ядов с вы-

тяжкой и двойными дверями - Жан настоял, чтобы никто
не отравился случайно. В центре двора выросла большая
таверна двухэтажная, с резными балконами и вывеской

«****енка Нимфы». На первом этаже - общий зал с длин-
ными столами, на втором комнаты для отдыха и неболь-
шой бордель. Девушки там работали по собственному же-
ланию, платили Жану только за крышу и защиту, а он

следил, чтобы никто не обижал их. Всё было чисто, кра-
сиво и профессионально, как маленький город внутри

города.
На воротах кто-то из новичков нарисовал мелом
языки пламени, и Жан не велел стирать. Добрая треть из

шестидесяти семи пришла на холм Гравуа, наслушав-
шись в кабаках про Белое пламя и Пурпурного мстителя,

и каждый второй был уверен, что вступил в тайное обще-
ство. Жан их не разубеждал: под чужим огнем вербовать

было дешевле, а продавать готовых головорезов знатным
господам - дороже.

Жан стоял на балконе второго этажа таверны, опира-
ясь локтями на перила, теплый ветерок покачивал перо

на его шляпе и развевал белые волосы. Внизу тренирова-
лись бойцы: шестьдесят семь человек - уже не просто

сброд, а настоящая команда. Луиза подошла к блондину

сзади, босиком, в лёгком белом платье без корсета. Во-
лосы распущены, в руках чашка горячего шоколада. Жан

повернулся, взял чашку из её рук, отпил.
“Это мой шоколад, вор.” - Луиза приподняла бровь.
“А я и есть вор, mon c;ur. Сначала шоколад, ночью
казну, а к утру - тебя целиком.” - Жан скользнул взглядом

по тонкому платью, под которым не было ни корсета, ни,

кажется, чего-либо еще. - “Без корсета. Мне это нра-
вится.”

“Ах, проказник! Я сняла его исключительно из-за
жары, месье, а вовсе не для того, чтобы вам было меньше

возни со шнуровкой.” - она отобрала чашку обратно и об-
лизнула губы. - “Хотя, признаюсь, расчет был и такой.”

Луиза прислонилась к перилам рядом с ним:
“Я вчера отдала ещё тысячу пятьсот ливров кожевнику
на улице Сен-Мартен. Он теперь делает нам кирасы и
ножны. Говорит, что через две недели пришлет первую
партию. Наши мальчики наконец будут одеты.”
Жан кивнул:
“Замечательно, даже почти вовремя. Сегодня ночью
мы идём за казной Александре. Всё готово. Ребята знают
что делать, и портков на нем не оставят.”
“Ты только глянь на них.” - он кивнул вниз, на двор, и

в голосе его прорезалось несвойственное ему самодо-
вольство. - “Еще зимой это были карманники, что резали

кошельки, как беззубые бабки капусту. А теперь - шесть-
десят семь рыл, свой катиш с балконами, своя кузня и

свой бордель. Через месяц маркизы будут драться за каж-
дого из этих олухов, как за породистых борзых. Хм. Я, ка-
жется, чертовски хорош.”

“Кажется?” - фыркнула Луиза. - “Скромность вам не к
лицу, месье король без короны.”
Внизу кто-то свистнул. Жоспен стоял у лестницы и
махал рукой.

“Господин Жан! Мадемуазель Луиза! Кузнец говорит -

первая партия кирас готова! Хочет, чтобы вы посмот-
рели!”

Луиза отстранилась, засмеялась.

“Идём. Посмотрим, как наши новые педики будут вы-
глядеть в броне.”

Они спустились вниз. Во дворе уже собрались ре-
круты, во весь голос обмениваясь мыслями об обновках.

Кузнец стоял рядом с первой кирасой - чёрной, с выгра-
вированным крестом на груди.

Жан взял кирасу в руки. Потрогал швы, проверил
крепления:

“Хорошая работа, ну-ка соплежуи, кто хочет приме-
рить?”

Один из бойцов молодой, со шрамом через щеку вы-
рвался вперед, отпихнув друга в сторону. Надел кирасу и

она села идеально.

“Черт возьми, чувствую себя королём.” - сказал он, ух-
мыляясь.

Жан посмотрел на него, задержав взгляд на рубце -
почти таком же, как его собственный, на правой щеке:
“Королём будешь, когда мы возьмём казну. А пока ты

начинающий свинокрад, который слепую старуху с тру-
дом обворует.” - Жан хмыкнул и ткнул пальцем в свою

щеку. - “А шрам хороший. Носи с гордостью, девки такие
любят - проверено лично.”
Все засмеялись. Минут через тридцать после раздачи
снаряжения началась легкая тренировка.

“Быстрее!” - рявкнул Жан на одного из новичков, кото-
рый слишком медленно перехватил нож в воздухе.

“Если ты будешь так медленно двигаться, тебя найдут
утром с перерезанным горлом, без башмаков и с пустыми
карманами.”

Парень, что первым примерял кирасу кивнул и повто-
рил бросок. Нож воткнулся в центр мишени. Жан повер-
нулся к Черному Князю:

“Они готовы, ограбление Трюффо это скорее раз-
минка. Казна охраняется хуже, чем он думает. Двадцать

стражников на главном входе, шестеро внутри, но они
пьют. Мы войдём через старые катакомбы под Тюильри,
вход до сих пор не замурован.”
“Да, мы сегодня там шныряли ночью, все чисто было.
Стражников можно прирезать как поросят, хотя может и
не придется мокрушничать, зная как они нажираются.
Ладно, пойду клинки обработаю и раздам мелюзге.” -
кашлянул Князь.
“Так слышишь, этому придурку давай обычный. Сам
себя пырнет и будет биться в припадке с пеной изо рта.

Он у нас особенный походу.” - Жан кивнул в сторону неук-
люжего парня.

“Хех, да босс. Будет сделано.” - мужчина сипло рассме-
ялся.

“А вообще знаешь, гони-ка его в шею. Такие только
жратву попусту тратят. Отведите его вечером за таверну.”
- Жан скривился и ушел.

Черный Князь вздохнул и пошел за Дени, чтобы спих-
нуть грязную работу на кого помладше.

Тем временем Луиза и Жоспен снова отправились в
город - теперь уже не как воры, а как благодетели. Они

шли по ярмарке Сен-Жермен, где когда-то стояли бога-
тые прилавки, а теперь - жалкие лотки с гнилыми ово-
щами и дешёвыми безделушками. Луиза остановилась у

одного из них старый ювелир, чьи пальцы дрожали от
холода и голода.
“Месье, вы помните, как делали броши для двора?”
Старик поднял глаза. Узнал её мгновенно:
“Мадемуазель Ришар... Боже правый...”

Она положила на прилавок мешочек - тяжёлый, звяк-
нувший.

“Это не милостыня. Это на материалы. На инстру-
менты. На учеников. Я хочу, чтобы вы снова делали укра-
шения. Если сможете когда-то создать ту брошь с ланды-
шем, буду весьма признательна. Это была моя любимая.”

Старик взял мешочек. Руки дрожали:

“Как отрадно видеть вас... А брошь, как же ее не вспом-
нить. Одна из моих лучших работ, такую и продавать

было бы жалко. Но как же вы были с ней прекрасны.
Помню, как сегодня, ваш отец заходит ко мне в лавку
чтобы забрать брошь к вашему дню рождения. Просит

повязать нежно розовую ленту на шкатулке, с таким тре-
петом он выбирал ее...”

У Арлекины заблестели глаза от предательски подсту-
пающих слез, она медленно моргнула и улыбнулась юве-
лиру:

“Месье Бельэстуа, спасибо вам... Хорошего дня, мне
пора.”

Они прошли дальше - к ткачу, чей станок стоял разо-
бранный уже полгода. К сапожнику, у которого украли

последние инструменты. К булочнику, который пёк хлеб
из отрубей и лебеды. Люди на ярмарке уже узнавали ее и
ждали следующего раза, когда она придет.
Ночь выдалась душной, несмотря на май. Париж
дышал тяжело. В поместье на окраине Сен-Дени окна
были распахнуты, но воздух всё равно стоял. Даже Жан,

который, по всеобщему убеждению, мерз и в июле, рас-
стегнул камзол до последней пуговицы. Жан стоял у

карты, расстеленной на столе в главном зале. Луиза си-
дела в кресле напротив, скрестив ноги. В руках у неё был

бокал кальвадоса, который она медленно крутила, глядя,
как жидкость оставляет золотистые дорожки на стекле.
Жоспен сидел на подоконнике, чистил ногти ножом.
Внизу, во дворе, слышался приглушенный гул. Парни
проверяли снаряжение, перебрасывались короткими
фразами, точили клинки. Жан поднял взгляд на Луизу:
“Всё по плану. Главное хранилище - третий этаж,
южное крыло. Дверь железная, но замок старый. Откроем
за две минуты.”
Луиза отпила глоток:
“А если поднимут тревогу?”

“Они нас не ждут, точно не сегодня. У нас есть яд Мар-
тена. Один шарик и половина стражи спит. Остальных

прирежем.”
Жоспен поднял голову.
“А если они нас заметят раньше?”
Жан посмотрел на него спокойно.

“Тогда ты делаешь то, чему я тебя учил. Бьёшь первым.

И рвешь когти вторым. Если запахнет жареным - отсту-
паем. Казну не трогаем всю, берём только золото и доку-
менты. Печати комитета главное. Без них эта старая

шлюха не сможет подписывать указы, а мы их сможем
подделывать.”
Луиза нервно прикусила губу:

“Вы двое, возвращайтесь живыми. Не хочу стать вдо-
вой не женившись.”

Тухлый Жан улыбнулся нежно:
“Обещаю. Не кину же я ребенка под нож. Ну и себя не
стану, если уж на то пошло.”
“Смотри мне.” - Луиза поставила бокал и закинула

ногу на ногу так, что юбка соскользнула с колена. - “Вер-
нешься с казной - сниму с себя всё. Всё, кроме мушки.”

“Хм. Торгуешься, как ростовщик с улицы Ломбардцев.”
- Жан усмехнулся, не отрываясь от карты. - “Согласен.
Мушку я сниму сам. Зубами.”
“Вы нахал, шевалье.” - она засмеялась, совсем как
тогда, в Версале. Жоспен на подоконнике закатил глаза и
демонстративно отвернулся к окну.

Внизу послышался свист. Жоспен спрыгнул с подокон-
ника.

“Ой все, они готовы!”

Жан надел шляпу, проверил ножи за поясом. Они спу-
стились во двор. Повозки ждали за воротами. Три штуки,

с лошадьми, покрытыми темными попонами. Жан сел на
козлы первой. Жоспен - рядом. Остальные расселись по
повозкам.

Дорога до Тюильри заняла сорок минут. Город спал,
только редкие патрули да пьяные крики из таверн. Они
въехали в катакомбы через старый лаз у Сены. Вход был
узкий, но проверенный. Повозки оставили снаружи под

охраной четверых. Остальные спустились пешком. Ката-
комбами, мадемуазель и месье, этот лаз звали по старой

привычке: настоящие катакомбы, куда еще при покой-
ном короле свезли кости с кладбища Невинных, лежали

на другом берегу, под заставой Анфер. А под Тюильри тя-
нулись старые каменоломни, погреба и сточные ходы, о

которых знали разве что контрабандисты да крысы.
Катакомбы пахли сыростью, плесенью и крысиным
пометом.
“Шелкопряда бы сюда с его выучениками.” - еле

слышно хмыкнул Люсьен. - “Тут бы его крысы нам и до-
рогу показали, и ужин нашли.”

Фонари не зажигали, шли на ощупь и по памяти.

Через полчаса вышли в подвал под Тюильри. Дверь на-
верх заперта. Жан вставил отмычку и немного покрутив -

щёлк. Дверь открылась бесшумно. Люсьен шепнул Дени:
“Да он точно может найти, как его там, клоттер.”
Дени нахмурился:
“Че это такое?”
Жан обернулся и ребята заткнулись от одного его

взгляда. Первый этаж. В коридоре два стражника пья-
ные, спали у стены и что-то бормотали себе под нос, ше-
веля губами чтобы поцеловать шлюху из сна. Люсьен и

Дени подошли сзади - тряпки с дурманной настойкой

Жаклин на лица. Стражники даже не дернулись. На вто-
ром этаже ещё четверо. Один из них встал и потянулся:

«Братцы, пойду отлить что ли.»
Двое встали вместе с ним:
«Ой а тоже что-то на клапан придавило. Я с тобой.»
«И я с вами, уже от стряпни которую нам Трюффо дает

дрисло отрывает. Да и просто приятно посидеть в креп-
кой мужской компании, без всяких там содомских глупо-
стей.»

Первый сказал:
«Твоя правда, брат. А чего Анри? Спать оставим, или
разбудим?»
Второй вклинился:
«Да нахрен этого ишака. Он всегда отворачивается
когда я ссу и не хочет членами померяться, сам будет
локти кусать завтра когда узнает что пропустил такую
сходку.»
Первый ответил:
«Твоя правда. Пойдемте, посмотрим кто дольше ссыт.»
Когда охрана ушла, воры пробрались тихо, быстро, без

крови. И наконец третий этаж - хранилище. Дверь желез-
ная, но замок ржавый. Жан работал отмычкой две ми-
нуты и вскоре дверь открылась.

Внутри сундуки, мешки, ящики. Золото, серебро, доку-
менты, печати. Всё, что Трюффо награбил за год. Пре-
ступники беззвучно рассыпались по хранилищу. Кто-то

резал мешки, кто-то набивал карманы, кто-то доставал
уголь и рисовал член большой, жирный, на каждой стене.
Жоспен работал молча - набивал сумку золотыми моне-

тами, потом достал нож и вырезал надпись “Трюффо

петух” на дверце главного сундука. А Дени рядом с жир-
ным членом на стене вывел мелом языки пламени -

пусть председатель поломает голову, Белое пламя тут по-
работало или сам Пурпурный мститель.

Всё шло слишком гладко. Именно поэтому Жан насто-
рожился. Он поднял руку - сигнал тихо. И в этот момент

из коридора донёсся звук шагов. Жан шепнул:
“Засада.”
Дверь хранилища захлопнулась. Снаружи послышался
лязг засовов.
“Собачий рот.” - выругался Дени.
Жан повернулся к своим:
“Спокойно, не ссым. Шарики быстро.”

Черный Князь достал из сумки три маленьких стек-
лянных шарика - тонкие, хрупкие. Жан взял один шарик.

“Отходим подальше от дверей, к окнам. Маски плотнее
натяните. Если не выйдет, достаем клинки.”

Жан разбил шарик у порога. Газ распылился бесцвет-
ный, без запаха. Снаружи послышались кашель, ругань,

потом глухие удары падающих тел. Они выскочили через
чёрный ход. Стража лежала кто на полу, кто на лестнице.

Кто-то ещё дергался, но уже слабо. На улице их ждала по-
возка. Они погрузили сумки с золотом и бумагами.

Жоспен нёс одну - самую тяжёлую.
“Ну что, стригуны. Неплохо сработано. Около двухсот

восьмидесяти тысяч ливров золотом. И все печати коми-
тета.” - Жан похлопал по плечу Люсьена, которого еще

немного потряхивало внутри.

“Хм. А ведь еще зимой вы у меня за кошелек с медью

друг другу носы били.” - Жан оглядел своих, и его про-
рвало, как никогда раньше. - “Казну председателя - за

одну ночь, без единой царапины, да еще и из засады вы-
вернулись! Про такое в Шатле песни петь будут, а в Вер-
сале - падать в обморок. Признайте уже, засранцы: ваш

Жан - гений.”
“Гений, босс.” - вразнобой отозвались бойцы.
“Тише вы. Гении скромные.” - Жан поправил шляпу. -
“Но можно и погромче.”
Луиза не спала до рассвета. Когда повозки въехали во

двор поместья, она сбежала вниз в одной сорочке, пере-
хватила у Жоспена тяжелую сумку и тут же вытряхнула

на стол печати комитета.

“Ну здравствуйте, мои хорошие.” - она взвесила на ла-
дони главную печать, как спелое яблоко. - “Этот напома-
женный хрен моржовый, сморчок в парике, жопа с

ушами и с трехцветной кокардой теперь даже нужник
себе приказом не откроет! Mon Dieu, да я ему такие указы
напишу, что он сам себе в штаны наложит и подпишется.
Его же печатью, merde!”
Жан подошел сзади и обнял ее за талию:
“Вернулся живым, с казной и печатями. Ты обещала
снять с себя всё, кроме мушки.”
“На мне и так одна сорочка, месье грабитель. Как же
вы до сих пор с ней не справились?” - Луиза закусила
губу и повела плечом так, что сорочка сама поползла
вниз.

“Хм. Я ночью замок за две минуты вскрыл. С тобой
управлюсь быстрее.”
Июнь, воздух тёплый, пахнущий цветущими липами,

нагретым камнем мостовых и свежей выпечкой из от-
крытых окон булочных. Дожди ушли, улицы просохли, и

люди начали улыбаться - робко, неуверенно, но всё-таки
улыбаться.
Луиза вернулась к себе прежней - полностью, без

оглядки. Она снова носила шёлк и бархат, глубокие де-
кольте с тончайшими кружевами, пышные юбки на лег-
ком каркасе, рукава-фонарики, ленты, рюши, банты. Па-
рики - высокие, напудренные, с локонами и живыми цве-
тами, вплетенными в прическу. Мушки, румяна, тени, бе-
лила - всё вернулось. Она снова пахла розой, фиалками и

ванилью, ее любимым парфюмом, который она заказы-
вала у старого парфюмера целыми флаконами. Она снова

была иконой, не той надломленной выжившей, а той, от

которой когда-то замирал и ссался кипятком весь Вер-
саль.

Жан, впервые увидев ее в полном параде - парик под

самый потолок, мушка у губ, декольте, от которого у при-
вратника выпала алебарда, - присвистнул:

“Хм. Ну и дерьмо. Теперь мне придется резать каж-
дого, кто на тебя посмотрит, а это пол-Парижа.”

“Ах, проказник, ревнуете?” - Луиза кокетливо прикры-
лась веером. - “Режьте только тех, кто смотрит слишком

долго. Остальным я разрешаю завидовать.”
“А мне что разрешаешь?”

“Вам, месье, - помочь мне вечером с этим париком. Он
весит как ваша кираса, а под платьем, между прочим, я
сегодня совсем ничего не прятала.”

Пьер, шоколадник, теперь работал только на неё. Каж-
дое утро в поместье привозили корзины: макаронсы с

малиной и кремом из розовых лепестков, с фисташками
и солью, с ванилью и карамелью, с лимоном и лавандой, с

клубникой и базиликом. Луиза ела их медленно, закры-
вая глаза, и в эти моменты её лицо становилось по-дет-
ски счастливым, таким, каким оно было до революции,

до казни Мари, до всего.

Люди начали её любить открыто, казалось что воспо-
минания о ее правлении были стерты ужасами Трюффо.

Говорили:

“Может Ришар и ****ила, но хоть людям ****ить да-
вала.”

А на дверях лавок, где побывала Луиза, все чаще бе-
лели меловые языки пламени. Вслух никто не говорил,

что мадемуазель Ришар и есть Белое пламя, но шепта-
лись об этом в каждой очереди за хлебом, а парни с та-
кими метками на дверях сами приходили на холм Гравуа

проситься в бойцы.

Фермеры приносили первые корзины с яблоками, мо-
лодой морковью, земляникой в благодарность. Кузнецы

дарили ножи и подковы. Портнихи шили ей платья бес-
платно - потому что вы вернули нам работу. Дети бежали

за её повозкой с цветами и кричали:
“Мадемуазель Луиза! Мадемуазель Луиза!”

Она не поправляла их. Просто улыбалась и клала в их

ладони монеты. Поместье отца - то самое, которое про-
стаивало после смерти герцога Ришара теперь сияло.

Черная Мамба была рада переехать туда, подальше от не-
ряшливых бандитов, хоть они и полюбились ей в какой-
то мере. Она жила там как хозяйка: кухня работала круг-
лые сутки, сад был приведён в порядок, в комнатах все-
гда чистые простыни и свежие цветы. Кровать Мари

была застелена ее любимым шелковым одеялом нежно-
голубого цвета. На ее тумбочке всегда стояла ваза свежих

цветов из сада, которые она так любила. Дом наполнился
запахами жареного мяса, свежей выпечки, роз и ванили.

Сад освещали сотни фонариков - маленьких, стеклян-
ных, с маслом и фитилями. Столы ломились от еды: жа-
реные фазаны с каштанами и мёдом, лосось в сливочном

соусе с укропом и лимоном, утка в вишнёвом соусе с ко-
рицей, говядина в красном вине с грибами и луком, пи-
роги с мясом и сыром, свежие овощи с оливковым мас-
лом и травами. И, конечно, макаронсы - целые горы: ма-
лина, фисташки, лимон, роза, клубника, ваниль, шоко-
лад, солёная карамель. Вино лилось рекой - бордо, бур-
гундское, шампанское. Музыканты играли менуэты,

контрдансы и лёгкие аллеманды.

Гости были разных мастей, бывшие аристократы, бан-
диты, фермеры в чистых рубахах, ремесленники с мозо-
листыми руками, их жёны и дети. Многие впервые в

жизни надели шёлковые ленты и новые башмаки. Они
смотрели на Луизу с благоговением - как на чудо. Она
стояла в центре сада в платье цвета слоновой кости с зо-

лотыми розами, высоким париком и мушкой-сердечком
над губой. В руках - бокал шампанского. Она подняла его
и пригубила.

Позже она вернулась к людям. Она подходила к каж-
дому столу, говорила с каждым просто, без высокомерия.

Слушала их истории: кто потерял сына, кого обобрали

налогами, у кого украли детей. Она не обещала невоз-
можного - только работу, защиту и еду.

Гости разошлись ближе к полуночи, медленно, нехотя,

как будто каждый хотел задержаться еще хотя бы на ми-
нуту в этом теплом, светлом саду, где пахло розами, жа-
реным мясом и шампанским. Люди уносили с собой кор-
зины с остатками еды для детей, они кланялись до

земли, дети цеплялись за юбки матерей и махали Луизе

маленькими ручками. Последний фонарик догорел, му-
зыканты свернули инструменты, и сад опустел.

Остались только свои. В большом зале поместья си-
дели бандиты: Жан, Жоспен, Малыш Люсьен, Дени, Арно,

Черный Князь, и еще несколько самых доверенных.

Столы ещё не убрали - на них стояли недоеденные мака-
ронсы, бокалы с недопитым вином, блюда с остывшим

фазаном. Свечи догорали, воск стекал по подсвечникам
длинными сталактитами. Луиза сидела во главе стола в
платье цвета слоновой кости с золотыми розами, парик
чуть съехал набок от танцев, но она не поправляла. В
руках бокал шампанского. Она молчала. Все молчали.
Ждали. Дверь скрипнула. Двое разбойников ввели
Кэтрин.

Она уже не была той что раньше, назойливой, шумной,

завистливой и пытавшейся копировать каждый жест Ар-
лекины. Теперь это была тень: исхудавшая до костей,

кожа серая, глаза ввалились, рот криво зашит грубыми
нитками - язык ей отрезали ещё месяц назад, когда она
попыталась донести на Луизу в очередной раз. Морили
голодом её тоже давно, только вода и раз в три дня кусок
чёрствого хлеба. Платье висело на ней мешком, когда-то
дорогое, теперь грязное и рваное. Её привязали к стулу в

центре зала - крепко, так, чтобы не дёргалась. Она смот-
рела на стол, на макаронсы, на вино, на жареное мясо и в

глазах её было только одно: зависть. Чистая, животная,
безумная. Взяли ее еще в апреле, через неделю после
Кончье, в Ботаническом саду: туда из Версаля перевели
остатки зверинца, который когда-то снабжал ее отец, и
Кэтрин тайком бегала смотреть на последних зверей,
словно на родню.
Луиза встала. Подошла медленно, каблуки стучали по
паркету. Остановилась в двух шагах:
“Пир продолжается. Три дня. Мы будем есть, пить,
танцевать. А она будет смотреть. Что зайка, и хочется и
колется?”
“Глядите-ка, она еще и косится! Жердь картавая,
панда облезлая, моль в парике, мавра себе так и не нашла
- один мой стиль и воровала, merde, даже мушки лепила

туда же, куда и я, только криво! Зависть, ma ch;re, смерт-
ный грех, и сегодня ты им наешься досыта. Ах, прости,

наесться-то тебе как раз и нечем.”

Бойцы принесли новые блюда: свежие тарталетки с

лимоном, фуа-гра с инжиром, рагу с трюфелями, ещё ма-
каронсы - целую гору. Вино лилось в бокалы. Музыканты

вернулись. Кэтрин смотрела на стол, на еду, на людей, ко-
торые смеялись и ели. Смотрела и плакала. Смотрела и

тянула руки, не могла дотянуться. Луиза рассмеялась,
сидя на коленках у Жана:
“Смотри, Кэтрин, эти макаронсы с малиной и розовым
кремом, почти как те, что ты так любила слизывать с
моих тарелок, пока я отворачивалась. Только теперь они
для меня. А ты можешь только слюной захлёбываться.
Приятного аппетита, завистливая мышь.”
Жан сжал бедро Арлекины и ехидно добавил:
“Говорят, зависть это когда видишь у другого то, чего у
тебя никогда не будет. У тебя никогда не будет ни еды, ни
свободы, ни жизни. А у нас всё это, плюс удовольствие
смотреть, как ты подыхаешь. Жизнь несправедлива,
правда?”
Луиза взяла с тарелки малиновый макаронс, откусила
половинку, а вторую вложила Жану прямо в губы:

“Ах, проказник, руку-то с бедра уберите, гости смот-
рят.”

“Пусть смотрят. Пусть завидуют - сегодня можно.” -
Жан и не подумал убирать руку, только сжал крепче. - “Я

бы съел тебя прямо тут, на столе, между фазаном и фуа-
гра.”

“Меня, месье, подают на десерт. И не при дамах.” - она
прыснула со смеху и покосилась на Кэтрин.

Первый день она ещё пыталась подвинуть стул по-
ближе к столу. К полуночи обессилела и смотрела на стол

пустыми, стеклянными глазами. Второй день она просто

сидела не двигалась. Когда Арно поднес к ее лицу мака-
ронс и съел его прямо у неё перед носом, она даже не

дёрнулась. Он не оставлял попыток растормошить вялую
гостью:
“Эй, Кэтрин, смотри, какие булочки! Прям как твои
сиськи в лучшие годы, наверное. Пышные, румяные,

только вот тебе их не сожрать. А мне это запросто. Хрум-
хрум. Ой, извини, я нечаянно слюной на тебя брызнул.”

Третий день она уже не дышала. Жан подошёл к ней,
посмотрел на тело - маленькое, высохшее, как мумия.
“Умерла похоже.” - сказал он тихо.
Луиза стояла рядом. Посмотрела на Кэтрин долгим
взглядом:
“Да такое бывает, когда выбираешь лизать пятки
Трюффо вместо приличных занятий. В топку ее.”
“Хм. Зависть сгорела.” - Жан стянул перчатки и бросил
их на стол, рядом с последним макаронсом. - “Остались
гордыня да похоть. Бордью первая - гордые падают
громче всех. А Александре пусть пока посидит в своем
Тюильри без казны и без печатей. Пусть почешется.”
“Пусть эта облезлая цапля Бордью подавится своей

гордыней - Бастилия ей и так половину волос повыдер-
гала.” - Луиза взяла последний макаронс, откусила и про-
тянула ему вторую половинку. - “А вы, месье, три дня

смотрели, как я ем сладкое. Не проголодались?”

“Три дня.” - Жан притянул ее к себе за ленты на кор-
саже. - “Пойдем, mon c;ur. Теперь моя очередь лако-
миться.”