Встреча с Аттаром. Из Восточной поэмы. Продолжение

...Продолжение

Резная дверь скрывает полумрак,
Неспешный мир спасительной прохлады.
Здесь шёпот запахов, а это добрый знак,
Что тайны пряные свои раскроют клады.

Шумливый мир остался за спиной,
Сухих цветов пыльца парила в колбе света,
Здесь пахло всё покоем и травой,
И ореолом луч ласкал тень силуэта.

Фарид-ад-Дин Аттар (вошедшему юноше):
 
«Смотрю, ещё цветёт в тебе Хайяма сад,
В твоих глазах горят Омаровы рубины,
Твой разум опьянил духовный виноград,
А плащ ещё хранит тяжёлый запах глины.

Присядь-ка на ковёр, умерь, мой милый, прыть.
Твой разум так шумит - мои трясутся склянки.
Принёс сюда пожар мне масло вскипятить?
Омар поил вином, а я дам валерьянки».

Раздался тихий звон от сотен хрупких колб,
Аттар достал флакон с кедровой верхней полки.
Раздвинув полумрак, качнулся светлый столб,
Разбив привычный мир на мелкие осколки.

Неспешно срезав воск причудливым ножом,
Поднёс к лицу флакон из тёмного фаянса.
Поэту пылкому всё представлялось сном,
Скользящей тенью хрупкого баланса.

Фарид-ад-Дин Аттар:

- «Вдохни!»

Фариджнун делает глубокий вдох, и в то же мгновение лавка Аттара
в его сознании перестаёт существовать. Этот тайный аромат
взрывается внутри его ошеломляющим запахом.

Будто снег Невозможного знойных коснулся пустынь,
Будто горький миндаль из забытого сонного сада,
Где как воск тишина и такая повсюду теплынь,
Будто нет в этом мире распада, разлук и разлада.

Дом, белеющий в зарослях памяти, тихий приют,
Нежный свет из глубин подзабытого детского рая.
Лёгкой птицей пылающей сжёг пелену Абсолют,
Буквой Алеф взлетая и снова в неведомом тая.

Юноша качнулся, его колени подкосились под тяжестью этого откровения,
но дервиш бережно подхватил его под локоть, возвращая ощущение
земного пола. Аттар мгновенно закрыл флакон, и видение в сознании
поэта медленно исчезло, оставляя после себя лишь щемящую прохладу камфоры.

Фариджнун:
- «Что это?..
- Этот запах...
- Это сон?..
- Я чувствую нутром её дыханье!
- Вернулась Альфия?
- Пленил мой дух флакон?
- Повсюду тонкий аромат свиданья!»

Аттар возвращается к своему мраморному столу и берёт в руки агатовую ступку.

Фарид-ад-Дин Аттар:

«Её здесь не было, поэт.
В флаконе - Пустота,
Чистейший аромат несозданной поэмы.
Те белые снега, где нет ещё следа,
Поля Любви без слов, где все поэты немы.

Ты чувствовал её, возлюбленная ждёт,
Но тонет разум твой в чернилах эгоизма.
Ты хочешь заключить огромный небосвод
В темницу своих слов с упорством механизма».

Аттар взял с полки каплевидную стеклянную чернильницу и преподнёс её юноше.

Фарид-ад-Дин Аттар:

«Но встретишь ты её, когда сожжёшь свои
Иллюзии, чтоб стать пустою склянкой,
И эту пустоту дыханье Альфии
Заполнит, засверкав Божественной огранкой».

Когда они вышли из лавки Аттара, Фариджнун бережно нёс на поясе новую чернильницу.
К его внутреннему зрению добавился новый лейтмотив: холодная, прохладная камфорная
лазурь и тонкий, щемящий аромат сухой розы, рождённой из огня. Поэт вынес от Аттара
свой второй, самый пугающий и прекрасный урок: чтобы обрести свой Идеал, автор должен
полностью уничтожить своё эго и слиться со своим творением.

Фариджнун:

«Мой разум бунтует. Аттар говорит:
- Разбей, уничтожь своё цепкое "я"! -
Но если под солнцем не станет меня,
Кто нежно посмотрит в глаза Альфии?

Кто ей пропоёт эти тысячи строк?
Зачем тогда Богу поэма моя,
Когда не узнает меня Альфия?
Кто любит, страдает? Безликий поток?

Кто мы в этом мире изменчивых грёз?
Шумит Океан, пламенеет роса,
Над пашнями птичьи звучат голоса.
А мы исчезаем! Досадно до слёз!»

Дервиш остановился рядом. В его сознании шафрановое тепло на мгновение сменилось
глубокой, сосредоточенной тишиной. Он посмотрел на калам в руке юноши.

Дервиш Мусафир:

«Вот это перо, что ты держишь в руках,
Скажи мне, поэт, состоит из чего?»

Фариджнун:

«Тростник я сорвал - дар беспечной реки».

Дервиш Мусафир:

«Но там же таких же тростинок не счесть.
А ты из похожих очистил одну
И надвое кончик её расщепил.
И кто теперь пишет? Тростник или ты?»

Фариджнун молча опустил голову.

Дервиш Мусафир:

«Боишься, слепец, потерять своё «я».
Ты думаешь: «я» - это имя твоё,
Сердечные шрамы и гордость твоя.
Но всё это хлам - дорогое тряпьё.

Стирается память, ссыхается плоть,
Кочевников дальше бредут племена,
Тебе оставляя тревогу и страх».

Старец мягко коснулся плеча юноши:

Дервиш Мусафир:

«Субъект настоящий не ты, а Творец!
Пытливо Он смотрит сквозь эти глаза.
И если очистишь от грязи тростник,
Гордыни своей отряхнёшь шелуху -
Чернила Всеобщего в мир потекут».

Фариджнун:

«Но как же любовь моя? Жизнь? Альфия?»

Дервиш Мусафир:

«Лишь искра она от Большого огня,
Безбрежная Музыка Вечной Любви,
Готовая в сердце твоём прозвучать!

И ты не исчезнешь писакой грошовым,
Случайным прохожим, а сам станешь Словом!»

Юноша долго стоял, вдыхая горький запах полыни. Ветер шевелил его волосы.
Граница между его личной болью и огромным, дышащим небом
вокруг впервые начала казаться прозрачной, как тонкий пергамент.

- «Слышишь?» - тихо спросил дервиш, поворачивая голову к востоку.

Где-то далеко впереди, нарушая тишину гор, звучал бешеный, яростный ритм
барабанов и пронзительный плач флейты-нэй.
Воздух впереди начал окрашиваться в горячий, янтарный цвет.

Они подходили к обители Джалаладдина Руми.


9 октября 2026