глава 19 Мой вор

Королевой, мадемуазель и месье, быть оказалось хло-
потно.

Это вам не банду водить и не в катакомбах сидеть.
Банду можно напоить, а катакомбы проветрить. А вот
Версаль, когда в нем снова завелась власть, наполнился

людьми, как старый сыр червями, - только черви, в отли-
чие от придворных, хотя бы не врут. Из каждой щели, из-
за каждой портьеры, из каждой провинциальной глуши,

где они пересидели террор, повылезали напудренные
господа в потертых кружевах и с прошениями в зубах.

Один хотел обратно свое поместье. Другой - свою долж-
ность при гардеробе покойного короля: “подаватель ле-
вого чулка”, ни больше ни меньше. Третий шептался по

углам галереи, что “порядок” - это когда на троне Бурбон,
а не девица из Двора чудес со шрамом на щеке, и что
надо бы, господа, писать в Кобленц.
Луиза слушала, кивала, обмахивалась веером - и всех
до единого записывала в Совет.

“В какой совет?” - растерянно спросил маркиз де Фла-
виньи, тот самый, что больше всех шептался про Коб-
ленц.

“В народный, маркиз. Вы же хотели при дворе слу-
жить? Вот. Будете заседать по четвергам с цехом рыбных

торговок и с гильдией золотарей. Голосовать будете под-
нятием руки. Только руку мойте, золотари этого не лю-
бят.”

После третьего заседания маркиз де Флавиньи уехал в

Кобленц сам, в одной рубашке, ночью, и больше о Бурбо-
нах в галерее не шептались. А рыбные торговки, мадему-
азель и месье, оказались на редкость толковыми законо-
дательницами. За один месяц они отменили налог на

соль, утвердили новые меры веса и запретили мужьям
пить по средам.

Еще Луиза открыла салон. На улице Сент-Оноре, пря-
мо напротив бывшей лавки мадемуазель Бертен, появи-
лась вывеска “Затянись, сестрица!” - с нарисованным

корсетом, шнуровка которого подозрительно напомина-
ла виселичную петлю. Шили там на всех: на графинь и на

прачек, на пухлых и на тощих, в долг и за наличные, а

Луиза приезжала по пятницам и лично объясняла заказ-
чицам, что розовая пудра на черных волосах - это пре-
ступление против человечности. Очередь стояла до са-
мого Пале-Рояля.

А Жан...

Жан, мадемуазель и месье, все это время ходил по Вер-
салю с видом человека, у которого за пазухой что-то ле-
жит. Собственно, так оно и было: лиловая туфелька с

бриллиантами, взятая “в залог” в ночь после казни, так и
не вернулась к хозяйке. Луиза требовала ее каждый день.
Жан каждый день отвечал: “Скоро”.
“Это мои счастливые туфли!”
“Я знаю. Поэтому они у меня.”
; ; ;

Это случилось в четверг, в Зеркальной галерее, когда
там было не протолкнуться.

Луиза давала прием - первый настоящий прием ново-
го двора. Рыбные торговки в лучших чепцах стояли бок о

бок с недобитыми графинями, гвардейцы Ульриха - с де-
путатами от предместий, а Фифи в изумрудном шелке

громко объясняла жене какого-то посланника, что в Вер-
сале теперь можно есть руками, “если пальцы чистые,

милочка, а если грязные - то вилкой”. Семнадцать окон,

семнадцать зеркал, три тысячи свечей и столько брилли-
антов, сколько не было тут, наверное, со времен Короля-
Солнце.

Слива ударил в бубен и проорал с порога:

“Ее величество Луиза Первая, королева по воле наро-
да, по воле мадемуазель и самого большого паука в моей

комнате!”
Двор склонился. Луиза вошла.
И тут музыка смолкла, потому что Тухлый Жан вышел
на середину галереи.

Он был весь в черном, как всегда, в своей широкопо-
лой шляпе с белыми перьями. Он прошел через всю гале-

рею под взглядами пятисот человек, остановился перед
Луизой, снял шляпу, бросил ее не глядя - Жоспен поймал
на лету - и опустился на одно колено. Прямо на паркет
Людовика Четырнадцатого. Шпага звякнула об пол.
Тишина стояла такая, что слышно было, как в дальнем
конце галереи у кого-то урчит в животе.

“Один раз.” - сказал Жан, глядя на нее снизу вверх сво-
ими ледяными глазами. - “Для истории. Чтобы потом ни-
кто не врал, что я не вставал.”

Он достал из-за пазухи лиловую туфлю. Бриллианты
на ней вспыхнули тремя тысячами свечей. А внутри
туфли, на самом носке, лежало кольцо - тонкое, золотое, с
лиловым камнем, в цвет.
“Ваше величество.” - продолжал Жан, и в голосе у него
было ровно столько насмешки, чтобы никто не принял
его за дурака, и ровно столько серьезности, чтобы никто
не засмеялся. - “Я обещал назвать тебя своей на глазах у
всей Франции. Франция, как видишь, пришла. Кто не
пришел - тому расскажут. Я вор, я торговец, я бывший

смертник и нынешний командир твоей армии, и я поня-
тия не имею, как это говорится по-придворному, потому

что мэтр де Помпиньяк учил меня только кланяться. По-
этому скажу как умею. Выходи за меня. И дай уже сюда

ногу, у меня колено затекает.”
Луиза, мадемуазель и месье, смотрела на него долго.
Так долго, что в задних рядах кто-то начал волноваться, а
Ульрих у дверей положил руку на эфес - то ли от нервов,
то ли на всякий случай.

“Кольцо в туфле.” - сказала она наконец. - “Как у Пер-
ро. В “Золушке”. Господи, Жан, ты читал Перро?!”

“Жоспен читал. Вслух. Три вечера. Это была пытка.”
“Ты знаешь, что в сказке туфелька хрустальная?”

“Хрусталь бьется. Бриллианты - нет. Я практичный че-
ловек.” - он поднял туфлю повыше. - “Ну?”

Луиза приподняла юбку - чуть-чуть, ровно на ладонь,
так, что пятьсот человек одновременно вытянули шеи, -
и поставила ногу ему на колено.
“Надевай, вор.” - сказала она. - “Мой вор. Раз уж встал -
не вставай подольше. Мне нравится этот вид.”
Он надел ей туфлю. Потом надел кольцо - не на палец,

а сначала, нарочно, ей на большой палец ноги, отчего Лу-
иза взвизгнула на всю галерею, а потом уже, как положе-
но, на безымянный. И поднялся. И поцеловал ее - не по-
придворному, а так, что у мадам посланницы выпал из

руки веер.
“Это было “да”?” - уточнил он в паузе.
“Это было “посмотрим, как ты себя будешь вести”.”
“Значит, “да”.”

Галерея взорвалась. Рыбные торговки визжали, гвар-
дейцы палили в потолок, пока Ульрих не рявкнул, графи-
ни хлопались в обмороки - некоторые даже по-настояще-
му. Слива рыдал в колпак. Грендель, сидевший на люстре

- никто так и не узнал, как он туда залез, - кричал сверху:

“Горько! Горько, Жанчик! Клац-клац!”. А Фифи прижима-
ла к груди Жоспена и всхлипывала, что это лучше, чем в

театре, потому что в театре никогда не кормят.
“Хм.” - сказал Жан, оглядев все это безобразие.

“Ты обещал не говорить “хм”.”
“Я обещал встать на колени. Про “хм” уговора не
было.” ***

Свадьбу назначили через три недели. За эти три неде-
ли мэтр де Помпиньяк, бывший церемониймейстер по-
койного двора, поседел окончательно.

Мэтр был маленький, сухонький, весь в пудре, как пи-
рожное в сахаре, и носил на шее три кружевных жабо

одно поверх другого. Пережил он, по его собственным
словам, “двух королей, одну республику и сорок тысяч

нарушений протокола”, и полагал, что видел все. Он оши-
бался. Утром в день свадьбы его привели в покои жениха

и оставили наедине с теми, кого Жан назвал “шаферами”,

а мэтр в своем дневнике впоследствии - “казнью египет-
ской в восьми лицах”.

Жана одевали всей бандой.
Дени держал зеркало и комментировал. Черный Князь

застегивал на нем жюстокор - черный бархат с серебря-
ным шитьем, серебряные пуговицы, тонкие, как лунный

свет, - и от каждого его прикосновения мэтр вздрагивал,

потому что слышал про отравленные клинки. Люсьен за-
вязывал на волосах Жана черную бархатную ленту - тре-
тий раз подряд, потому что первые два бантика Дени

объявил “бабскими”. Арно сидел в кресле и ел пирожки с

голубятиной, которые полагались гостям к вечеру. Шел-
копряд держал на ладони Пупетт Биби в крошечной

фате. Ульрих стоял у дверей, как на часах. Грендель си-
дел на шкафу. А Слива ходил кругами и читал вслух спи-

сок приглашенных, сбиваясь на каждой третьей фами-
лии.

“Эх, остепенился господин.” - вздохнул Дени, разгля-
дывая Жана в зеркало. - “Тухлый Жан! Гроза Парижа! А

ведь в свое время перетрахал, считай, пол-Парижа. От

Сен-Дени до Сен-Жермена, и обратно, и с заходом в мона-
стырь урсулинок!”

“Урсулинки были по делу.” - заметил Жан.
“А вдова прокурора?”
“Тоже по делу. Она платила.”
“А близнецы-модистки с улицы Бак?”
“Они платили вдвоем. Это было вдвойне по делу.”
“Господа!” - пискнул мэтр де Помпиньяк, хватаясь за
жабо. - “Господа, умоляю, у нас сорок минут! Его... э-э...
величество еще не освоил поклон третьего порядка!”
“Какого порядка?” - переспросил Арно с полным ртом.
“Третьего! Для герцогинь! Поклон первого порядка -
для равных, это легкий наклон головы, вот так. Второго
порядка - для послов и кардиналов, с отведением правой

ноги. Третьего - для вдовствующих герцогинь, с отведе-
нием правой ноги, левой руки и шляпы, при этом взгляд

обращен в пол, но не в пол прямо, а в пол... задумчиво...”
Жан посмотрел на мэтра так, как смотрел когда-то на
должников.
“Мэтр. Я командую армией в двести штыков. Если
вдовствующая герцогиня захочет моего поклона, она его
получит. Если не захочет - получит тоже. Задумчиво.”
“Но вилки, ваше... э-э... величество! Вилки! Их будет
четыре! Для устриц, для рыбы, для мяса и для фруктов, и

ни в коем случае, слышите, ни в коем случае не...”
“Не ковырять ими в зубах?” - уточнил Дени.

“...не перекладывать из руки в руку! И не плевать! Ни-
куда! Даже в камин! В Версале не плюют, господа, в Вер-
сале глотают!”

“В Версале много чего глотают, мэтр.” - промурлыкал
Черный Князь, и мэтр покраснел до самых жабо.

“И обращение! Вдовствующую герцогиню д’Эгийон на-
зывать “мадам герцогиня”, ни в коем случае не “мадам”,

не “ваша светлость” и, упаси господь, не...”
“...не “старая грымза”.” - подсказал Грендель со шкафа.
- “Грендельчик понял. Грендельчик будет называть ее
“вкусненькая”.”
Мэтр де Помпиньяк сел на пол.
Тогда Ульрих, молчавший все это время, отделился от

двери, подошел к жениху и встал перед ним - седой, с де-
ревянной ногой, в красном мундире, - и рявкнул так, что

зазвенели подвески на люстре:

“Слушать сюда, рядовой Жених! Ты сегодня не коман-
дир, ты сегодня - новобранец! Спину прямо! Подбородок

вверх! Шляпу держать, как знамя полка, а не как корзину
с репой! Поклонишься невесте - чтоб у меня перья на
шляпе подмели пол до самой Швейцарии! Скажешь “да” -
громко, чтобы в Кобленце слышали и икали! И если ты,
Heiland Sack, хоть раз ей соврешь - я лично отгрызу тебе

вторую щеку, чтобы шрамы были симметричные! Вопро-
сы?!”

“Никак нет.” - сказал Жан.

“Молодец!” - Ульрих хлопнул его по плечу, и голос у
старика вдруг дрогнул. - “Молодец, сынок. Иди.”
Наступила тишина. Даже Арно перестал жевать.
Последним Жана одевал Люсьен. Он подал ему шляпу
- черную, широкополую, с новыми белыми страусовыми
перьями, пышными, как облако, - и перчатки. Черные,

кожаные, но с серебряной вышивкой на отворотах: тон-
кий узор, в котором, если приглядеться, можно было раз-
глядеть языки белого пламени. Шрам на щеке Жан не

стал прятать, хотя мэтр де Помпиньяк робко предлагал
пудру. На боку - шпага с серебряным эфесом. На плечах -
тот самый соболий плащ.
“Ему же всегда холодно.” - объяснил Люсьен мэтру,
хотя тот ни о чем не спрашивал. - “Даже на собственной
свадьбе.”
“Особенно на собственной свадьбе.” - сказал Жан. Он
посмотрел на себя в зеркало, которое держал Дени, и

вдруг усмехнулся - той самой хитрой ухмылкой, с кото-
рой когда-то, много лет назад, высокий блондин в шляпе

впервые предложил одной глупой герцогской дочке ма-
ленькую сделку. - “Ну что, господа. Пойдемте сдаваться.”

***

А в другом крыле дворца, в покоях королевы, в это са-
мое время творилось форменное светопреставление.

Платье шили в “Затянись, сестрица!” шесть недель,
двенадцать мастериц, и две из них ослепли бы, если бы
Луиза не велела работать только при дневном свете. Это

было платье, мадемуазель и месье, о котором потом рас-
сказывали внукам. Серебристо-белый шелковый атлас,

тяжелый, как вода, с длинным шлейфом, который долж-
ны были нести Жоспен и Пупетт Биби. Узкий корсаж,

расшитый жемчугом. А по юбке, едва заметные, если
смотреть прямо, и вспыхивающие, если смотреть сбоку, -

ромбы. Вышитые серебряной нитью по серебру, они про-
ступали на свету, как иней на стекле. Арлекина выходила

замуж - но не переставала быть Арлекиной. По краю
шлейфа шла тончайшая полоса лилового - в цвет туфель.

Фата из алансонского кружева спускалась с высокой при-
чески до самого пола. Черные волосы - без пудры. На

лифе - брошь с ландышем. На ногах - лиловые туфли с
бриллиантами. На безымянном пальце - кольцо из
туфли.
А на запястье - черная бархатная лента. Ее не стали

прятать под перчаткой. Мамба предлагала - Луиза отка-
залась.

“Она идет со мной.” - сказала она. - “Она бы и так при-
шла, без спросу. Пусть уж лучше вот так.”

Изумруд остался на Монмартре, на плите, у кружочков
над “i”. Луиза хотела было забрать его к свадьбе, полночи
думала - и не забрала. Пусть у Мари будет хоть одна вещь,
которую сестрица у нее не отняла.

Мамба, в лиловом атласе и в тюрбане высотой с не-
большую башню, затягивала на ней корсаж и плакала.

Она плакала с самого рассвета, без перерыва, и уже про-
мочила три носовых платка и один рукав.

“Мадемуазель Луиза... Мсье Фабьен бы... Если б он ви-
дел... Ох, господи...”

“Мамба, если ты сейчас же не перестанешь, я тоже
начну, и вся пудра поплывет к чертовой бабушке.”
“Да вы ж не пудритесь, мадемуазель!”
“Значит, поплывет то, что есть!”
И тут в дверь постучали.
Вошел лакей, белый, как стена.

“Ваше величество... Там внизу... Там цветочник. С же-
ной. Говорят, привезли цветы к венчанию. Говорят, вы их

ждете. Мы их не пускали, ваше величество, но этот цве-
точник... он, простите, взял двух гвардейцев и переста-
вил их в сторону. Как стулья.”

Луиза нахмурилась.
“Какой еще цветочник? Цветы привезли вчера. Скажи
им...”

Но они уже стояли в дверях. Огромный, грозный муж-
чина с добрыми глазами, с охапкой ландышей и белых

лилий в руках, мокрых от росы. И рядом с ним - малень-
кая женщина в низко надвинутом чепце и в серых пер-
чатках.

Луиза сначала узнала мужчину. Узнала - и побледнела.
Она видела его в последний раз на эшафоте, на площади

Революции, - он подносил к ее губам кружку с водой, ко-
гда ее руки уже были привязаны к доске.

“Вы...” - прошептала она. - “Вы же палач. Вы мне воду
давали.”
“Был палачом, ваше величество.” - Поль поклонился.
Вышло неуклюже, будто медведь присел. - “Теперь вот
цветами торгую. Лучше пахнет.”

А женщина рядом с ним подняла руки и медленно раз-
вязала ленты чепца.

Чепец упал на пол.
Мадемуазель и месье, я не стану описывать вам то, что

увидела Луиза. Вы и так знаете. Голую, гладкую, исполо-
сованную рубцами голову, на которой никогда больше не

вырастет ни одного волоска. Стянутую огнем кожу на
щеке и на шее. Пустое место там, где должно было быть
ухо. Но глаза. Глаза у нее остались прежние - те самые,
что смотрели когда-то с трона на двух старших сестер,

приехавших ко двору в перешитых платьях. Насмешли-
вые. Королевские.

“Ну здравствуй, сестрица.” - сказала Ольга. - “Хороша.
А я-то думала, тебя на эшафоте укоротили на голову. А
ты, смотрю, только волосы отрастила.”
Луиза открыла рот. Закрыла. Схватилась за спинку
кресла. Мамба выронила шпильки.

“Ты... Ты же... Пепел.” - выговорила Луиза. - “Тебя со-
жгли. Я... я сама... Ты сгорела. Я хотела... свечку... на том

месте, где был костер... Я так и не дошла...”
“И правильно сделала, дурища. Я бы тебя этой свечкой

по лбу.” - Ольга шагнула ближе, и голос у нее чуть дрог-
нул. - “Я не сгорела, сестрица. Я обгорела. Это разница.

Меня вытащили. Видишь? Живая. Красавица. Хоть сей-
час под венец - да я, видишь ли, уже замужем.” - она кив-
нула на Поля. - “За палачом. Ты за вора, я за палача. Па-
пенька бы в гробу перевернулся. Дважды.”

“Ольга...” - Луиза отпустила кресло. - “Ольга, я тебя... Я
ведь тебя продала. Я тебя отдала ему, Жану, как кошку на

рынке. А потом... Потом я им велела... Я сказала “не уби-
вайте”, а они...”

“А они не убили.” - Ольга пожала плечами. - “Слушай, я
много думала, пока портки чужие стирала. Я тебя тоже,
знаешь ли, не жалела. Я вас с Мари держала при дворе в

перешитых платьях, чтобы над вами смеяться. Я шута со-
баками травила. Я была, если честно, такая змея подко-
лодная, что меня саму стоило бы сжечь, - что, собственно,

и сделали. Мы квиты. Почти. Ты мне еще за собак должна
- их, говорят, потом съели.”
И тут Луиза разревелась.

Не заплакала - разревелась, мадемуазель и месье, в го-
лос, некрасиво, по-детски, с соплями, как ревут малень-
кие девочки, которых застали за кражей варенья. Она

бросилась к сестре и обхватила ее руками - прямо в своем

серебряном платье, прямо в фате, сминая шлейф, - и Оль-
га обхватила ее в ответ, и уткнулась ей в плечо своей лы-
сой головой, и тоже заревела. И так они стояли посреди

покоев королевы, обе в слезах, и ревели, и что-то бормо-
тали друг другу, перебивая.

“Ты лысая, как коленка у монашки, дура ты...”
“А ты - сдоба в фате! Сопли утри, на кружево капаешь!”
“Ой, ёшкин кот, у тебя же уха нет!”
“А у тебя мозгов нет и не было! Кто так фату цепляет?!
Это ж не фата, это штора из борделя!”
“Не трожь фату, уголек ты лысый!”
“А ты - утопленница кружевная!”
Мамба тоже ревела. Поль стоял у дверей с цветами и
деликатно смотрел в потолок, хотя у него тоже подозри-

тельно блестели глаза.
А в дверях, привлеченный шумом, возник Слива - в
праздничном пестром камзоле, с бубенцами, с крестом
на пузе. Он заглянул в комнату, увидел лысую женщину в
перчатках - и замер. Потом прищурился. Потом побелел.
“Вы...” - пролепетал шут. - “Вы же... Это же... Собаки!
Ваше величество, это же она! Королева! Та! С собаками! И
письмами! Восемь писем! Вы мне писали, что меня ждет
в саду графиня, а там ждали доги! Аййй, моя спина! Моя
спина все помнит!”
“А, это ты, Слива.” - Ольга вытерла слезы и улыбнулась
ему - такой улыбкой, что шут отступил на шаг. - “Ты тоже

живой. Как славно. А я, знаешь, завела новую собачку. Ма-
ленькую. Но очень кусачую.”

Слива взвизгнул и исчез. Через минуту из коридора
донесся грохот - он скатился по лестнице.
Сестры посмотрели друг на друга - мокрые, красные, с
распухшими носами, - и расхохотались.
Потом, когда все отсмеялись и отплакались и Мамба

кое-как привела в порядок фату, Ольга вдруг стала се-
рьезной.

“Мари.” - сказала она тихо. - “Мне Поль рассказал. На

площади, у фонаря. Я ведь ее тоже не любила, нашу за-
знайку. Она меня “мелкой” звала, а я ее - “старой девой”.

А теперь вот... Теперь некому меня так звать.”

Луиза молча протянула руку. На запястье темнела бар-
хатная лента, завязанная кривым бантиком.

Ольга долго смотрела на этот бантик. Потом осторож-
но, кончиком пальца в перчатке, поправила одну петлю -

ту, что была длиннее.

“Вечно она их криво вязала.” - сказала она. - “Ну, ниче-
го. Пусть идет так.”

И тогда Луиза вспомнила. Она подошла к туалетному
столику, открыла маленькую шкатулку и достала брошь.
Золотую лилию с мелкими бриллиантами.
“Я ее у Ференца купила. В ночь после казни. Сама не
знала зачем. Он спрашивал - я сказала “не знаю”.” - она
вложила брошь в ладонь сестры. - “Теперь знаю. Это твое.

Свадебная. Король тебе ее дарил. Ну, то есть дарил го-
стям, а ты...”

“Это я их гостям дарила, дурочка. Целую корзину. А
себе ни одной не оставила - королеве, видишь ли, не по
чину.” - Ольга сжала брошь в кулаке и засмеялась сквозь
слезы. - “Господи. Вот и вернулась. Через сколько рук, а?”
Она приколола лилию себе на лиф, прямо на серое
платье цветочницы, и брошь засияла там, как маленькое
солнце.
“Ну?” - Ольга подхватила с пола свой чепец, подумала
- и бросила его обратно. - “К черту чепец. Пусть смотрят.
Пойдем, сестрица. Выдадим тебя замуж, пока твой вор не
сбежал с приданым.” ***
Венчали их в Королевской капелле.
Если вы там не бывали, мадемуазель и месье, я вам
расскажу: это белый камень и золото, высокие колонны,

расписной свод, на котором Господь Бог в окружении ан-
гелов взирает на молящихся с выражением легкого недо-
умения, и орган, от которого дрожат витражи. Покойные

короли молились там на втором ярусе, а придворные
внизу молились на королей. В тот день внизу стояли все.

Рыбные торговки в лучших чепцах. Гвардейцы Ульри-
ха, вычищенные до блеска. Банда в полном составе, при-
чесанная и почти трезвая. Ангелина в девяти юбках вме-
сто обычных семи - “по особому случаю”. Радагон, кото-
рый вел себя на удивление прилично, потому что Грен-
дель сидел на соседней скамье и время от времени ласко-
во на него смотрел. Фифи с Жоспеном. Пьер-шоколад-
ник. Ференц, который все время оценивающе погляды-
вал на золотые подсвечники. И в первом ряду, без чепца,

с золотой лилией на сером платье, - бывшая королева
Франции и ее муж-цветочник.
Венчал старый аббат Бертье, глухой на одно ухо, -
единственный священник в округе, который не сбежал,
не присягнул ни одной из трех конституций и не был

казнен, потому что о нем все попросту забыли. Слива сто-
ял при нем с кадилом и время от времени шепотом по-
правлял латынь, за что аббат дважды стукнул его требни-
ком по колпаку.

Луизу вел к алтарю Ульрих. Больше было некому - и он
сказал, что это для него “честь, которой он не заслужил,

но, Sakrament, не отдаст никому”. Старый швейцарец сту-
чал деревянной ногой по мрамору в такт органу, а шлейф

несли Жоспен и - вы не поверите - Пупетт Биби, которая
вцепилась зубками в лиловую кайму и честно семенила
следом.
Жан ждал у алтаря. Когда он увидел ее - всю в серебре,
с ромбами, вспыхивающими при каждом шаге, в лило-

вых туфлях, с черной лентой на запястье, - он, мадемуа-
зель и месье, во второй раз в жизни забыл, что надо ды-
шать. Первый был на лестнице перед казнью.

Аббат Бертье бормотал по-латыни долго и неразбор-
чиво. Наконец он спросил, согласен ли Жан, и Жан ска-
зал “да” - громко, по-ульриховски, так что в Кобленце,

надо думать, действительно икнули. Потом аббат спро-
сил Луизу.

Луиза помолчала. Капелла затаила дыхание.
“Ну... раз уж он все равно колено протер...” - сказала
она. - “Да. Да, черт возьми. Ой. Простите, святой отец.”

Аббат Бертье, который не расслышал ни слова, бла-
гостно кивнул и объявил их мужем и женой.

И тогда Жан поцеловал ее - и орган грянул так, что с

расписного свода, кажется, посыпалась позолота, и Гос-
подь Бог на потолке наконец перестал выглядеть недо-
умевающим.

; ; ;

А потом был пир.
Мадемуазель и месье, я пишу эти строки и чувствую,

как у меня текут слюнки, - так что простите, если черни-
ла кое-где расплылись.

Столы поставили везде. В Зеркальной галерее - для
двора. В залах Больших покоев - для гостей. А в садах,
вдоль Большого канала, на всех аллеях, от Латоны до

Аполлона, - для всего Парижа. Потому что в приглаше-
нии, которое глашатаи выкрикивали на всех перекрест-

ках, было сказано: “Королева выходит замуж. Приходите

все. Еда бесплатная. Драки - за дверью”. И Париж при-
шел. Шел пешком, ехал на телегах, плыл на баржах до

Севра, и к вечеру в версальских садах было тесно, как на
рынке в Чреве Парижа в базарный день.
А еда...

Пироги en cro;te - паштеты в золотистой корке, в фор-
ме замков и рыцарских башен, и внутри у каждого, если

разрезать, лежали слоями фазан, трюфели, фуа-гра и фи-
сташки, как пласты драгоценной породы. Жареные пав-
лины, которых после жарки снова одели в собственные

перья, так что они сидели на блюдах, распустив хвосты,
будто живые, и только запах выдавал, что их уже можно
есть. Кабаньи головы с яблоками в пасти. Карпы в желе.
Раки горами. Устрицы - бочками, мадемуазель и месье,

бочками, их вскрывали прямо на аллеях, и рыбные тор-
говки показывали придворным, как надо: не вилочкой, а

с ножа, с лимоном и одним глотком. Пирамиды макарон -

розовых, фисташковых, лавандовых - выше человеческо-
го роста. Засахаренные фиалки, от которых язык делался

лиловым. Ананасы из королевских оранжерей - по одно-
му на стол, на серебряных подставках, как короны, - и

простые парижане подходили к ним и трогали пальцем,
не веря, что это едят. Мороженое из погребов со льдом -

малиновое, лимонное, с флердоранжем. Фонтан из шам-
панского - пирамида из сотни бокалов, и вино стекало по

ним сверху вниз, пенясь, а под нижними бокалами стоял
Арно с открытым ртом.

А в центре главного стола, на подносе, который несли
шестеро лакеев, стоял торт. Пьесмонте - так называл его
кондитер, итальянец, выписанный из Турина, - в форме

Версальского дворца. С окнами из леденца, с позолочен-
ной оградой из марципана, с садами из зеленого сахара и

с крошечными фигурками придворных из нуги. А на са-
мом верху, на крыше, прямо над Зеркальной галереей,

стоял марципановый медный козел. С выпученными гла-
зами. И с крошечным розовым плащиком на рогах.

Луиза, увидев его, захохотала так, что пришлось рас-
шнуровывать корсет.

“Кто это придумал?!”

“Я.” - скромно сказал Жан. - “Должен же кто-то отве-
чать за юмор в этой семье.”

“Я тебя обожаю, мой вор.”
“Знаю. Я долго над этим работал.”

Козла торжественно съел Грендель. С рогами. И по-
просил еще.

А какие были забавы, мадемуазель и месье! На лужай-
ках итальянские комедианты играли старую комедию

дель арте, и там был, конечно, Арлекин - в пестром трико

из ромбов, с черной маской и деревянной шпагой, - и ко-
гда он поклонился в сторону королевы, сады устроили

такую овацию, что бедняга чуть не упал со сцены. Кана-
тоходцы ходили по веревке, натянутой между двумя ста-
туями над фонтаном Латоны. Глотатели огня дышали

пламенем, как драконы. Ученый медведь танцевал мену-
эт с цыганкой из табора Радагона. Швейцарцы Ульриха

играли на альпийских рожках, отчего все собаки в округе

выли хором. Уличные скрипачи с Нового моста пиликали

контрдансы, и маркизы плясали с прачками, а гвардей-
цы - с графинями. А в гроте Аполлона Ангелина гадала

по руке - за один су, - и всем предсказывала одно и то же:

“Будешь жить долго, если не будешь дураком”, - и все ухо-
дили страшно довольные.

Но гвоздем вечера, мадемуазель и месье, стали крысы.
Шелкопряд выстроил на столе крошечную сцену, и на

ней двенадцать крыс в напудренных паричках и в атлас-
ных камзольчиках станцевали настоящий менуэт - с по-
клонами, с реверансами, с переменой пар. А тринадца-
тая, самая жирная, в розовом плащике с курочками, ме-
талась по сцене, и за ней гонялась Пупетт Биби в фате.

Сады хохотали до слез. Мэтр де Помпиньяк, увидев мену-
эт, упал в обморок во второй раз за день: крысы, по его

словам, танцевали лучше, чем покойный двор.

Когда стемнело, с Большого канала поднялся воздуш-
ный шар - огромный, расписанный золотыми лилиями и

белым пламенем, как у братьев Монгольфье, когда они,
при покойном короле, запустили здесь же, в Версале, шар
с бараном, уткой и петухом. В корзине этого шара тоже
сидели пассажиры: баран, утка - и козел. Петуха, сказала
Луиза, Франции на этот год хватило.
А потом небо над Версалем раскололось.
Фейерверк делали Руджери - те самые, итальянцы, чья
семья жгла огни еще для Людовика Пятнадцатого. Они

превзошли сами себя. Над каналом распускались золо-
тые лилии и белое пламя, лиловые звезды и серебряные

ромбы, а под конец - огромная огненная буква “J”, и ря-

дом с ней “L”, и между ними - сердце, которое, правда, по
ошибке взорвалось чуть раньше времени и рассыпалось
над садами огненным дождем.
“Символично.” - сказал Жан.

“Молчи, вор.” - сказала Луиза и поцеловала его под ог-
ненным дождем.

Был, конечно, и тост за старые времена. Его поднял
вдовствующий граф де Лорак, глухой, старый и пьяный,

которого кто-то по недосмотру посадил в Зеркальной га-
лерее. Он встал, качаясь, поднял бокал и провозгласил на

весь зал:
“За короля!”

Галерея замерла. Музыканты сбились. Сотня придвор-
ных голов повернулась к Жану.

Жан поднял свой бокал.
“За короля.” - согласился он. - “Я здесь. Спасибо, граф.
Садитесь, пока не упали.”
И галерея, выдохнув, захохотала и выпила. А граф де
Лорак, кажется, так ничего и не понял. ***

А теперь, мадемуазель и месье, пока музыканты допи-
вают, а фейерверк догорает, - позвольте мне пройтись

между столами и рассказать вам, что сталось с каждым. Я
ведь обещала.
Вон, видите, у фонтана - Малыш Люсьен. Встал на одно

колено перед Жизель, прямо в лужу шампанского, и про-
тягивает ей маргаритку. Жизель смеется и говорит “да”

раньше, чем он успел спросить. Поженятся они осенью,
нарожают кудрявых ребятишек с морщинками-лучиками
у глаз, и Люсьен, к ужасу всей банды, станет образцовым

мужем. Почти. Кинжал он все равно будет носить за голе-
нищем, даже в церкви.

А вон Арно. Он нашел себе мадемуазель. Достойную,
как и обещал, - он сам кричал об этом на весь бордель.
Звать ее мадам Пьеретта, она торгует устрицами у Чрева

Парижа, весит, как два гренадера, и сегодня вечером пе-
репила его, переела и перепела. Арно смотрел на нее, как

на богиню, а потом сказал, что женится, потому что “та-
кая женщина не должна пропадать для науки”. Свадьбу

они сыграют в “Блудливой устрице”, и это, мадемуазель и

месье, будет единственный случай в истории, когда в ка-
баке кончились устрицы.

Черный Князь откроет аптеку на улице Сент-Антуан.
Называться она будет “Стыдливая клизма”, торговать в

ней будут от всех хворей, а кое-что - от некоторых осо-
бенно надоедливых родственников. Покупатели будут

ходить туда толпами. Некоторые - даже возвращаться.
Ушлый Дени станет начальником королевской тайной

полиции. Робер, бывший начальник полиции, сам попро-
сился к нему в заместители. Они почти не разговарива-
ют, но работают как часы. Робер приходит каждое утро

первым и уходит последним, а по воскресеньям ездит на

кладбище с двумя детскими ленточками - розовой и го-
лубой. Об этом мы с вами говорить не будем.

Шелкопряд получит должность главного королевского
крысолова, которой он гордится больше, чем иной герцог
- орденом. Его крысы будут охранять погреба Версаля, а
по праздникам - танцевать менуэт. Пупетт Биби доживет

до глубокой крысиной старости и до конца дней будет
спать у королевы на подушке, к ужасу короля.

Ульрих станет маршалом. Под началом у командующе-
го армией, то есть у собственного рядового Жениха, - и

будет орать на него не реже раза в неделю, к обоюдному
удовольствию. Черная Мамба станет управительницей

дворца. Ее будут бояться все лакеи, все повара и все ми-
нистры, а мэтр де Помпиньяк сделает ей предложение -

и получит половником.
Жоспен будет учиться. Химии, латыни, фехтованию и

мухлеванию в кости, в разной пропорции. Фифи посе-
лится в Версале, в покоях с видом на оранжерею, будет

кормить сына пирожными и рассказывать всем, что отец
его - “очень знаменитый писатель”. Какой именно, она

уточнять не станет. А маркиз де Сад пришлет из очеред-
ной своей тюрьмы поздравление новобрачным на двена-
дцати страницах, мелким почерком. Луиза сожжет его, не

дочитав до третьей. Жан - дочитает до шестой и попро-
сит больше ему такого не показывать.

Грендель и Слива будут служить при дворе вдвоем:

один - королевским шутом, другой - “королевским дегу-
статором сырого мяса”, должность, которую Грендель

придумал себе сам. Они будут драться каждый день, ми-
риться каждый вечер и спать в одной комнате, потому

что Слива боится темноты, а Грендель - одиночества,

хотя ни один из них в этом никогда не признается. И од-
нажды ночью я своими глазами видела, как Грендель си-
дел в библиотеке и читал Вольтера. В оригинале. Утром

он сказал, что мне показалось, и откусил кусок ковра.

Радагон и Ангелина будут править Двором чудес -
вдвоем, ругаясь, как старые супруги. Двор чудес больше
не будет платить ни дани, ни налогов, а королева будет

приезжать туда раз в год, на свои именины, - пить и ру-
гаться с нищими на спор. Ни разу не проиграет.

Негодяй Этьен и Лукавый Фабьен продержатся с на-
следством Жана ровно до первого указа королевы, кото-
рый запретит торговлю детьми во всех ее видах под стра-
хом медного козла. Теперь они торгуют жареными каш-
танами на Новом мосту и, говорят, честно разбогатели.

Сестринство разбежится само. Надин, говорят, видели в

Лилле - она там шпионит за кем-то для кого-то, и по-
прежнему, говорят, бесполезно.

А Ольга с Полем останутся в Версале. Поль разобьет за
Трианоном цветник, такой, что сама покойная королева
удавилась бы от зависти. А Ольга заведет себе маленькую

кусачую собачку и назовет ее Сливой. Шут будет оскорб-
лен до глубины души. Собака - нет.

А Мари...

Мари будет лежать на Монмартре, под плитой с кру-
жочками над “i”, и на плите будет лежать изумруд. Его

никто не возьмет. На Монмартре, мадемуазель и месье,

тоже, знаете ли, есть свои понятия. А каждое воскресе-
нье, рано утром, туда будет приезжать карета без гербов,

и одна дама будет класть на плиту ландыши и ругаться с
камнем вполголоса, как ругаются сестры. И уезжать с
красным носом.

; ; ;

Ну а теперь, мадемуазель и месье, позвольте мне за-
крыть за ними дверь. Почти.

Спальня королевы была вся в свечах. Луиза стояла у
окна, за которым догорали последние огни Руджери, и
пыталась дотянуться до шнуровки на спине.
“Помочь?” - спросил Жан от двери.
“Не смей. Я сама. Я королева. Я все могу сама.”
“Ты стоишь с вывернутой рукой уже пять минут.”
“Это поза. Придворная. Третьего порядка.”
Он подошел сзади, отвел ее руки и одним движением -
одним, мадемуазель и месье, - распустил всю шнуровку,

над которой двенадцать мастериц трудились шесть не-
дель. Серебряное платье соскользнуло на пол, как вода.

“Вор.” - сказала Луиза, не оборачиваясь. - “Ты это где-
то репетировал.”

“На пол-Парижа. Дени не соврал.”
“Ах ты распутник венчанный!” - она развернулась и
стукнула его кулачком в грудь. - “В первую брачную ночь
- и такое говорить!”

“Я говорю правду. Я теперь король. Королям положе-
но.” - он подхватил ее на руки - в одной сорочке, в лило-
вых туфлях, с лентой на запястье - и понес к постели. -

“Пол-Парижа было для разминки. Ради одной женщины.
Чтобы не опозориться.”
“А ну поставь меня! Я хочу командовать! Сегодня мой
день!”
“Сегодня твой день.” - согласился Жан, укладывая ее
на подушки и нависая сверху. - “А ночь - моя. Так заведе-

но в Версале со времен Короля-Солнце. Спроси у мэтра де
Помпиньяка.”
“Врешь! Мэтр бы в обморок упал от такого протокола!”
“Он и упал. Дважды за день. Я считал.”
“Шулер! Лиходей! Похититель шнурков!” - но руки ее
уже сами расстегивали на нем серебряные пуговицы,

одну за другой, и делали это, мадемуазель и месье, ни-
чуть не хуже, чем он только что расправился со шнуров-
кой.

“Туфли сними.” - сказал он.
“Не сниму. Они счастливые.”
“Тогда не снимай.” - и он поцеловал ее в щиколотку,
над самой лиловой туфелькой, потом выше, потом еще
выше, и Луиза, королева Франции по воле народа, вдруг
совершенно забыла, о чем они спорили.
А дальше, мадемуазель и месье, я полог задергивать
не стану. Вы со мной прошли и катакомбы, и эшафот, и
медного козла, - так неужели я оставлю вас за дверью в
самом интересном месте? Не дождетесь.
Он целовал ее медленно, будто у него впереди была

вся жизнь, - а она, собственно, и была. Щиколотку над ли-
ловой туфлей, колено, мягкую внутреннюю сторону бед-
ра, где кожа тоньше шелка. Сорочка сама собой поползла

вверх, и Луиза, которая еще минуту назад собиралась ко-
мандовать, обнаружила, что командовать ей решительно

нечем: руки ее Жан перехватил и прижал к подушке над

головой одной своей ладонью. Бархатная лента на за-
пястье чернела на белом полотне.

“Это нечестно.” - выдохнула она. - “Я королева.”

“А я король. И я сказал: лежать.”
“Узурпатор!”
“Ты за узурпатора и выходила. Добрые короли в этом
дворце долго не живут.”
Он стянул с нее сорочку через голову и на мгновение

замер, разглядывая ее в свете свечей, - так, как разгляды-
вают украденную вещь, которую уже никто никогда не

отнимет. Потом наклонился и взял губами сосок, сначала
один, потом другой, - неторопливо, со знанием дела, - и
Луиза выгнулась под ним так, что затрещала резная
спинка кровати Людовика Четырнадцатого.
“Шевалье...” - простонала она. - “То есть ваше... ах,
черт... величество...”
“Ты всегда путаешь титулы, когда тебе хорошо.” - он
отпустил ее руки. - “Путайся дальше. Тебе идет.”
Она тут же воспользовалась свободой и рванула на
нем рубашку. Две серебряные пуговицы покатились по
паркету - мэтр де Помпиньяк, к счастью, этого не видел.
Она стащила с него кюлоты, и тут, мадемуазель и месье,
произошло то, что происходило всякий раз, хотя видела
она это, прямо скажем, не впервые: королева Франции
замолчала. Секунды на три.
“Ну?” - Жан приподнял бровь.

“Я просто подумала...” - Луиза задумчиво разглядыва-
ла предмет своего внимания. - “Мэтр де Помпиньяк гово-
рил, что в Версале всему есть свой порядок. Поклон пер-
вого порядка, второго, третьего... Так вот это - точно по-
клон третьего порядка. Для вдовствующих герцогинь. Бо-
юсь, его надо вносить в протокол отдельной статьей.”

“Вноси.”

“И указом запретить показывать это при дворе. Во из-
бежание обмороков у фрейлин.”

“Поздно. Фрейлины уже в курсе - им Дени рассказал.”
“Ах ты похабник с родословной!” - она расхохоталась и

опрокинула его на спину, вскарабкалась сверху, оседла-
ла, как Голиафа на скачках. Ее черные волосы рассыпа-
лись, заколки полетели во все стороны. - “Вот! Вот теперь

командую я!”
“Минуту.” - согласился Жан, положив ладони ей на
бедра. - “Даю тебе минуту. Из уважения к короне.”

Минуты ей хватило ровно на то, чтобы медленно, с за-
крытыми глазами, опуститься на него до конца - и за-
быть, зачем она вообще туда забиралась. Она двигалась,

сначала осторожно, потом все быстрее, вцепившись
пальцами ему в плечи, а он смотрел на нее снизу - на ее

запрокинутое лицо, на шрам на щеке, на ленту, мелькав-
шую на запястье, - и не торопил. Он умел ждать. Это, ма-
демуазель и месье, он умел лучше всего на свете.

А потом минута кончилась.

Он перевернул ее одним движением, как переворачи-
вают страницу, и оказался сверху, и прижал ее колено к

груди, и вошел так глубоко, что Луиза вскрикнула - гром-
ко, по-королевски, на все крыло. Где-то в коридоре гвар-
деец Ульриха, стоявший на часах, покраснел и отступил

на два шага.

“Тише.” - шепнул Жан ей на ухо. - “Весь Версаль услы-
шит.”

“Пусть... слышит... Пусть завидует... Ох... Пусть внесут в
протокол...”
“Громче, ваше величество. Кобленц не расслышал.”
Он брал ее неторопливо и жестко, то замедляясь, когда

она уже почти срывалась, то снова набирая ход, - и каж-
дый раз, когда она пыталась что-то сказать, у нее выхо-
дили только обрывки: ругательства, его имя, “вор”, “еще”,

“не смей останавливаться”, и опять ругательства, на трех
языках сразу. Лиловые туфли она так и не сняла, и одна
из них упиралась ему в поясницу, а вторая колотила по
резному столбику кровати, отбивая такт.
“Я сейчас...” - простонала она.
“Нет.” - сказал он. - “Не сейчас. Когда я скажу.”

“Деспот! Сатрап! Самодержец в одних перчатках!” - по-
тому что перчатки, мадемуазель и месье, он так и не

снял, и черная кожа на ее голом бедре сводила ее с ума
больше, чем все остальное.
“Вот теперь.” - сказал он наконец.
И она послушалась. Второй раз в жизни Луиза Ришар
кого-то послушалась - и на этот раз, в отличие от первого,

ни капли об этом не пожалела. Ее выгнуло дугой, она вце-
пилась ему в волосы, сорвав черную бархатную ленту с

его хвоста, и закричала так, что в саду, говорят, вспорхну-
ли с деревьев все птицы. А он догнал ее через мгновение

- глухо, сквозь зубы, уткнувшись лицом в ее шею, туда,
где билась жилка.

Потом они лежали поперек огромной постели, пот-
ные, растрепанные, в сбитых простынях. Жан задумчиво

разглядывал потолок. Луиза задумчиво разглядывала
Жана.
“Слушай, вор.” - сказала она наконец. - “А это тоже
было для истории? Один раз?”
“Нет.” - он повернул голову. - “Это было для разминки.
История начнется через четверть часа.”
“Хвастун.”
“Проверим.”

Проверили. Скажу лишь, что хвастуном он не оказал-
ся, что свечи догорели раньше, чем они уснули, что собо-
лий плащ к утру оказался на люстре, и что из королев-
ской спальни до самого рассвета несколько раз доноси-
лось ругательство “ах ты ж вор!”, каждый раз все менее

сердитое. А утром Мамба, войдя с шоколадом, нашла одну

лиловую туфлю на подоконнике, а вторую - так и не на-
шла. Бархатная лента Мари все так же была повязана на

запястье спящей королевы, кривым бантиком, - только

чуть ослабла. Как будто кто-то, кто очень любит подгля-
дывать, наконец отвернулся.

; ; ;

Вот и все, мадемуазель и месье.
Я рассказала вам историю двух сестер и одного вора. А
вернее, трех сестер, одного вора, одного карлика, одного
шута, одного швейцарца, одной крысы и одного медного
козла. Историю про то, как девушка, которую продали,
повесили, остригли, уложили под нож и закопали под

землю, вышла из всех этих неприятностей королевой - и
даже не испортила прическу. Почти.

Если вы ждали от нее морали, то вы ошиблись книж-
кой. Мораль у Арлекины была одна: не верь никому, кро-
ме своих, и своим тоже не очень. И всегда носи с собой

нож и хорошие туфли.
Если вы когда-нибудь будете в Версале - зайдите в
Зеркальную галерею. Посмотрите на паркет у восьмого
окна. Там, говорят, до сих пор видна маленькая вмятина -

след от колена, на которое один вор встал один раз в жиз-
ни. Для истории.

А если вам вдруг покажется, что в одном из семнадца-
ти зеркал мелькнула пестрая юбка в ромбах и кто-то по-
казал вам язык, - не пугайтесь. Это просто она. Мятежни-
ца Арлекина.

Прощайте, мадемуазель и месье. Вы были прекрасными слушателями. Почти.