глава 18 Медный козел

Грендель вернулся в Версаль на третий день после
того, как Петуха Республики сняли с насеста. Вылез он

из-под кухонного стола у Черной Мамбы маленький, ко-
солапый, пыльный с головы до остроносых ботинок, с бо-
родкой в косичку, - и вежливо поинтересовался:

“А сыренького мясца для Грендельчика не найдется,

мадемуазелечка? Совсем крошечку, с ноготок. Грендель-
чик с самого Этампа на телеге с капустой трясся, весь

протух, как кочанчик.”

Мамба, к ее чести, визжать не стала. Она перекрести-
лась половником и молча положила на пол кусок барани-
ны, как кладут кошке.

Еще тогда, когда председатель только начинал тря-
стись за свою шкуру, Жан отправил его на юг, по Орлеан-
ской дороге. “Ищи, куда побежит петух, если его спуг-
нуть”, - сказал он тогда. Грендель первым учуял, что хозя-
ин “Обвисшего гребня” в Этампе вдруг стал покупать

слишком много пудры для одного трактирщика. И когда

крысы Шелкопряда привели Жана к мельнице, именно
маленькая косолапая тень открыла им изнутри калитку.

“Грендельчик сторожил петушка.” - объяснял он, обли-
зывая пальцы. - “Петушок кушал, петушок пудрился, пе-
тушок по ночам плакал в подушечку и звал мамочку. А

Грендельчик сидел под полом и слушал. Клац-клац.”
Встреча Гренделя со Сливой состоялась в тот же вечер,

в Зеркальной галерее. Слива, в красном колпаке с бубен-
цами, как раз репетировал перед зеркалами объявление

ужина.
“Опять ты.”

“Сливонька!” - Грендель расцвел. - “Сливушка! Черно-
сливчик мой! А Грендельчик-то думал, тебя червячки

давно в могилке схарчили.”
“Я не слива!” - взвизгнул шут. - “Я - королевский шут
при Версале, назначенный лично мадемуазель! А ты кто?

Никто! Ты - чирей косолапый, недоеденный собачий зав-
трак, объедок от всего!”

“А Грендельчик теперь, между прочим, палачик.” -

карлик скромно потупился. - “Мсье Жан разрешил. Грен-
дельчик будет рубить петушку гребешок. Клац-клац.”

Слива задохнулся и затянул нараспев:
“Расскажу вам притчу, о жители Версаля! Однажды
знойным утром явился мне во сне карлик, страшный, как
грех, и сказал: “Я буду палачом”. А я ему сказал: “Да тебе
же, болезный, до шеи осужденного не допрыгнуть, разве

что до колена!” И взял он лесенку, и полез, и упал, и раз-
бил себе рожу, ибо гордыня - смертный грех, а я - свято-
ша!”

“Ой, какая сказочка!” - захлопал в ладошки Грендель. -
“А в конце сказочки Грендельчик откусит Сливушке
ушко. Клац-клац!”

Луиза, наблюдавшая эту сцену из дверей вместе с Жа-
ном, прикрыла лицо веером.

“Боже мой.” - прошептала она. - “Они же будут так всю
жизнь.”
“Пока один не съест другого.” - согласился Жан. -
“Ставлю на Гренделя.”

“Шевалье, как вульгарно. Ставить на карликов - дур-
ной тон.”

“А на королев можно?”
“На королев не ставят. Королев выигрывают.” - она
слегка ударила его веером по запястью и пошла прочь,
нарочно покачивая бедрами. Жан пошел следом.

Трюффо держали в Деревушке королевы - в игрушеч-
ном хуторе, где покойная королева когда-то играла в пас-
тушку. Курятник там был настоящий: беленый, чистень-
кий, с резными насестами. Председателя посадили туда в

той же ночной рубахе, в которой взяли в Этампе, и при-
ставили к нему сторожа.

Сторожем был Грендель.

Карлик не делал ничего особенного. Он просто устраи-
вался на ночь у самой решетки, раскладывал перед собой

кусок сырой печенки и ел. Время от времени поднимал
на председателя ласковые глаза и спрашивал:
“А петушок какой на вкусик? Как цыпленочек? Или

как старенький козлик? Грендельчик вот все думает-ду-
мает и никак не может решить.”

“Кхм... Мой дорогой друг...” - начинал Трюффо дрожа-
щим голосом.

“Клац-клац.” - отвечал Грендель и щелкал зубами у са-
мой решетки.

На третью ночь председатель попросил у часового бу-
магу и перо и написал прошение на имя “мадемуазель

Ришар”. Он просил, чтобы сторожа сменили. Луиза про-
читала, рассмеялась так, что у нее потекла пудра, и веле-
ла выдать Гренделю двойную порцию печенки.

; ; ;

В ту же ночь, накануне казни, Луиза спустилась под
землю в последний раз.

Их было немного: Жан, Черный Князь, Арно, Шелко-
пряд с фонарем и двумя клетками, и Слива, которого ни-
кто не звал, но который увязался сам, заявив, что “при

погребении должен присутствовать служитель Господа, а

другого у вас нет”. Внизу их ждал старый каменщик Бо-
нифас из Сен-Марселя - глухой, как пень, и потому иде-
альный.

Антуана, мадемуазель и месье, приодели к случаю. Его
похоронный кафтан был вывернут наизнанку и с него

срезали все пуговицы до единой. Брови у него, знамени-
тые сросшиеся брови, были выбриты ровно наполовину:

остался один левый мохнатый хвост. Это была идея Луи-
зы. Она сказала, что сыну пуговичника без пуговиц и

брови не по чину.

Его подвели к нише. Ниша была та самая, где он дер-
жал Мари: тесная, с гнилой соломой и засохшим куском

хлеба на полке. Антуан увидел ее - и впервые перестал
хихикать.

“Мадемуазель... Ну мадемуазель... Давайте договорим-
ся. Я ж полезный. Я ж много знаю!”

“Например?” - Луиза присела на край стола, распра-
вив юбку. На запястье у нее темнела бархатная лента.

“Голубки!” - затараторил Антуан. - “Голубки мертвые,
помните? У председателя, в Тюильри, на подоконнике, в
камине, в супнице! Это я! Это мы! Мои черви! Глазки им

вырезали ножичком, аккуратненько, и подкидывали че-
рез кухню, там поваренок был наш. Чтоб председатель

пугался! А как испугается - так сразу Антуанчику: “Кхм,

мой дорогой друг, удвой охрану, найди злодея” - и денеж-
ки, денежки! Он за каждого голубка мне по сто ливров на-
кидывал, на поиски! Я сам себя искал, хе-хе, и сам себе

платил!”
“Это все?”
“Нет! Нет-нет-нет, не все! Еще! Еще кое-что!” - Антуан
облизал губы, скосил глаза на Жана. - “Отравление. Ваше,
господин Жан. На именинах у Гомункулюса. Гомункулюс
перед смертью кричал про “другого”? Так вот. Это я ему
яд-то и продал. Через того распорядителя, что списки
писал. Я и надоумил. А что вы хотели?! Вы пришли на все
готовое, и банды за вас, и бабы за вас, а я двадцать лет в
земле ковыряюсь - и мне ничего! Даже мадемуазель на
меня не смотрела! Ни разу! А на вас смотрела!”
Жан ничего не ответил.

“Хм.”

И все. Но Антуан от этого “хм” побелел так, что поло-
вина его брови стала казаться черной.

“Видишь, Жан?” - Луиза поднялась со стола. - “А ты го-
ворил, что Гомункулюс бредил. А это был всего-навсего

завистливый червяк из соседней ямы.”
“Я не червяк! Я префект! Почти!”
“Ты, Антуан Тома,” - Луиза подошла к нему вплотную,

и он попятился - прямо в нишу, - “ты не префект, не стра-
тег и не червяк даже. Ты - чадящий огарок из чужого

склепа. Ты - пиявка на ляжке у покойника, которая реши-
ла, что она - кровопускатель. Ты - вонючий карманник у

мертвых, землеройка с одной бровью, бородавка на заду
у дьявола, которую он даже чесать брезгует! Ты держал
здесь мою сестру. Здесь. На этой соломе. Кормил ее чужой

ложью из чужих рук. Ты в нее выстрелил. За место в пе-
редней.” - голос ее на мгновение дрогнул и тут же снова

стал ровным, как лезвие. - “Вот тебе передняя. Сиди. Жди
приема. Хозяин скоро будет - правда, недолго.”
Глухой Бонифас вопросительно поднял брови. Жан
кивнул.
Первый ряд кирпичей лег у Антуана в ногах. Антуан

сначала хихикал, потом закричал, потом молился - спер-
ва Темному владыке, потом, сбившись, Пресвятой Деве.

Слива, стоявший рядом со свечой, отвечал ему с самым
серьезным видом:
“Ибо сказано: кто копает яму, сам в нее попадет. А кто
копает много ям - тот попадет во все по очереди. Аминь.
Аве... ой. Аминь.”

Шелкопряд, прежде чем каменщик положил послед-
ний ряд, наклонился к оставшейся щели и пустил туда

двух крыс - “чтоб не скучал”. Антуан взвизгнул в послед-
ний раз - тонко, по-детски, - и Бонифас аккуратно при-
гладил раствор мастерком.

Из-за кирпичей еще долго слышалось бормотание - не

то “Аве Сатанас”, не то “мама”. Луиза стояла, положив ла-
донь на свежую кладку, и смотрела в стену.

“Ну вот.” - сказала она наконец тихо, не то стене, не то

кому-то за ней. - “Видишь, вонючка? Я пришла. Поздно-
вато, конечно. Как всегда.”

Жан взял ее под руку. Наверх они поднимались молча.

; ; ;

Утром Луизу одевала Черная Мамба. Платье - черный
шелк, а по нему, от лифа до самого подола, - ромбы. Алые,

золотые, лиловые, изумрудные, бирюзовые, - как у арле-
кина на маскараде, куда приходят не скорбеть, а смеять-
ся. На лифе, у сердца, - брошь с ландышем: старик Бель-
эстуа все-таки сделал ее заново, точь-в-точь как ту, что

дарил дочери покойный герцог.
“Мадемуазель Луиза, может, все-таки черное?” - робко
спросила Мамба. - “Все ж таки казнь. Люди скажут...”

“Люди скажут, что у меня отменный вкус, Мамба. Чер-
ное я носила, когда хоронила папу. Черное я носила, ко-
гда хоронила Мари. Дважды. Хватит с меня черного. Се-
годня у Франции праздник. А на праздник, Мамба, при-
ходят нарядными.”

Волосы ей не пудрили. Черные, как у отца, волосы
были уложены высоко, без всякой розовой пыли. В руке -

маска на перламутровой палочке, черная, в золотых ром-
бах, с белыми перьями по краю.

А на ногах - лиловые туфли с бриллиантами - те са-
мые, в которых когда-то королеву Франции везли на ги-
льотину.

“В этот раз, Мамба,” - сказала Луиза, - “на эшафот в них
поднимусь не я.”

Последней она повязала на запястье ленту. Она завя-
зала ее бантиком - немного кривым, немного детским, с

петлями разной длины, как завязывала когда-то банты
одна девочка, ставившая кружочки над “i”.
Жан ждал ее внизу, у лестницы. Черная широкополая
шляпа с белыми страусовыми перьями. Черные кожаные
перчатки. Шрам на правой щеке он не прятал. А на руке у

него висел тяжелый плащ, подбитый соболем, - на слу-
чай, как он выразился, “если на эшафоте сквозит”.

Он увидел ее на верхней ступеньке и, кажется, на
мгновение забыл, как дышать.

“Ну?” - Луиза спускалась, придерживая юбку. - “Скажи-
те что-нибудь, шевалье. Только не говорите “хм”. Я этого

не переживу.”

“Я как раз подбирал слово.” - Жан снял шляпу и покло-
нился. - “Все приличные заняты. Остались только непри-
личные.”

“Например?”
“Например, что если бы мы сейчас не ехали на казнь, я
бы не дал тебе дойти до кареты. Платье бы не пострада-

ло. Почти.”

“Vilain!” - она стукнула его маской по плечу. - “Еще сло-
во - и я покраснею. Не дождетесь.”

“Я терпеливый. Я дождусь.”
Он накинул ей на плечи соболий плащ. Луиза хотела
возразить - жара! - но только плотнее запахнулась.

Уже в карете, когда они тронулись, она вдруг спроси-
ла, глядя в окно:

“Жан. А дети?”

“Отдал.” - коротко сказал он. - “Этьену и Лукавому Фаб-
ьену. У них совесть покрепче моей - или послабее, я не

разобрался.”
“А ты?”

“А я теперь при королеве. У королевы, говорят, на под-
данных другие виды.” - он поцеловал ей запястье над

бархатной лентой. - “Дорого. Хлопотно. Никакой прибы-
ли. Сплошные убытки. Самое глупое дело в моей жизни.”

“Охальник.” - сказала Луиза, но руку не отняла.

; ; ;

Площадь Революции - та самая, что при покойном ко-
роле звалась площадью Людовика Пятнадцатого, а те-
перь, говорят, ее хотят переименовать в площадь Согла-
сия, хотя никакого согласия на ней сроду не бывало, -

была самой большой площадью Парижа. В тот день народ
стоял на ней от Тюильри до самой реки. У самой ограды

Тюильри бойко торговала лавка “Лобковая вошь и сыно-
вья”. Сыновья, рыжие и лопоухие, наперебой предлагали

“подлинные перья Петуха Республики, по два су штука,

из самого Этампа, с самого насеста” и “щепки от эшафо-
та, на котором будут казнить, - заранее, пока не разобра-
ли”.

Эшафот поставили на том же месте, где стоял старый.

Гильотины на нем не было - над помостом торчала креп-
кая дубовая перекладина, как у виселицы, с блоком и во-
ротом, а посреди помоста, накрытое красным сукном,

стояло что-то большое, рогатое и непонятное.
Луиза вышла из кареты и остановилась.

Здесь. Вот здесь, чуть левее, у фонаря, - стояла когда-
то виселица, на которой вешали Мари, а толпа ревела

так, что дрожали стекла в Тюильри. А Луиза тогда послу-
шалась солдата, сказавшего “нельзя”, и уехала за дома - и

только слышала. А вот здесь, где теперь стоит эшафот, ее

саму, в ночной сорочке и с обрезанными волосами, укла-
дывали под нож, а потом раздались выстрелы, и папа

упал в грязь, весь красный, и Мамба выла, как раненая
собака.

Камни как камни. Ни крови, ни следов. Жан встал ря-
дом и молча положил ей руку на поясницу.

“Знаешь, что самое смешное?” - сказала Луиза, не обо-
рачиваясь. - “Мне не страшно. Мне просто... тесно. Как в

старом корсете. Вроде и он, и не он.”
“Сегодня перешьем.” - сказал Жан.

Она вскинула маску на палочке к лицу и пошла к эша-
фоту.

Ульрих со своей ротой держал оцепление - старый
швейцарец влез ради такого дня в свой красный мундир

гвардейца, в котором пережил резню в Тюильри, с белым

пламенем мелом на деревянной ноге. Черный Князь сто-
ял у лестницы в длинном черном кафтане восточного по-
кроя, с шелковым шарфом на шее и с перевязью флакон-
чиков. Арно повязал поверх парадного камзола мясниц-
кий фартук. Шелкопряд пришел в сером сюртуке со мно-
жеством карманов, с жирной крысой в красном колпачке

на плече. Мамба - в золотистом атласе, тюрбане и с кре-
повой лентой “в память о мсье Фабьене”.

Жоспен - в синей ливрее пажа и в шляпе Люсьена, на
этот раз подаренной официально.
А чуть поодаль, у самого оцепления, стояла пышная
рыжая дама в изумрудном шелке, с белым пламенем,

приколотым к корсажу. Графиня Фифи. Жоспен покрас-
нел так, что веснушки исчезли, и посмотрел на Луизу.

“Иди уж.” - сказала Луиза. - “Только быстро. И не дай
ей себя задушить, ты мне сегодня нужен живым.”
Жоспен побежал. Фифи раскрыла руки еще за десять
шагов и сгребла его так, что шляпа Люсьена слетела в
толпу.
Пришли и главари: Ангелина в семи цыганских юбках,
сверкая золотыми зубами, и Радагон со своим табором.

В оцеплении стоял и Робер, начальник полиции, - по-
старевший лет на двадцать. Смотрел на эшафот и мял в

руке две маленькие ленточки, детские, - розовую и голу-
бую.

У самого края площади, у телеги, груженной похорон-
ными венками, стоял огромный грозный мужчина с доб-
рыми глазами и торговал цветами. Рядом с ним, на коз-

лах, сидела женщина в низко надвинутом чепце и в пер-
чатках, хотя было жарко. Ветер отогнул край чепца: под

ним не было ни волос, ни одного уха, а лицо и шея были в
глянцевых рубцах, какие оставляет только огонь.
Женщина смотрела на эшафот. На девушку в ромбах и
лиловых туфлях. Губы ее шевелились.
Луиза скользнула взглядом по толпе и не задержалась.
Мало ли в Париже обожженных цветочниц.
“Еще не время.” - тихо сказал женщине огромный
мужчина и накрыл ее руку своей лапищей.
“Еще не время, Поль.” - согласилась она. - “Но скоро.”

; ; ;

Ровно в полдень барабаны Ульриха ударили дробь, и

толпа, мадемуазель и месье, взревела так, что с крыш Тю-
ильри сорвались все голуби до единого.

Со стороны набережной ехала телега с курятником из

Деревушки королевы. А в курятнике, вцепившись в пере-
кладину, сидел Петух Республики.

Ах, как он был одет! Розовый шелковый плащ с куроч-
ками-наседками - тот самый, что остался висеть на гвоз-
де в “Обвисшем гребне”, - был накинут прямо на голое,

рыхлое, синюшное тело, и при каждом толчке распахи-
вался так, что матери закрывали детям глаза. Голову

председателя, лысую и бугристую, как вареная картофе-
лина, венчал петушиный гребень из красной фланели.

Гребень свешивался набок, вялый и печальный, как и
все, что принадлежало этому господину. Дёготь и перья

из этампского курятника довершали наряд. Вместо тро-
сти ему выдали костыль, выпиленный из куриного насе-
ста.

Позади, как епископ на крестном ходе, вышагивал

Слива - в пестром камзоле в ромбах, с бородой в две ко-
сички и огромным деревянным крестом на пузе. На ше-
сте, как хоругвь, он нес парик председателя из волос

юной девушки и выкрикивал:
“Дорогу! Дорогу Его Куриному Величеству! Властью,

данной мне Богом, мадемуазель и самым большим пау-
ком в моей комнате, объявляю: петух снесся! Яичко будет

к обеду!”
А на крыше курятника, болтая ногами в остроносых

ботинках, сидел Грендель. В крошечном черном сюртуч-
ке, с алой лентой в косичке, он то и дело свешивался вниз

головой, заглядывал между прутьями прямо в лицо пред-
седателю и говорил:

“Петушочек. А петушочек. Ты не бойся. Грендельчик
тебя нежненько. Клац-клац.”
Его вывели из курятника, протащили по лестнице и

поставили посреди эшафота, рядом с тем большим и не-
понятным, что было накрыто красным сукном. Толпа

швыряла в него гнилые яблоки, тухлые яйца и дохлую
рыбу из “Блудливой устрицы”.

“Камни отставить!” - гремел Ульрих у лестницы, и го-
лос его перекрывал всю площадь. - “Зашибете раньше

времени - будете у меня шагать до Версаля и обратно,

пока задницы не отвалятся и не побегут впереди вас! Яй-
цами - можно! Камнем - только с моего письменного раз-

решения, а я его не дам, потому что писать не умею, Potz
Blitz!”
Луиза поднялась на эшафот последней. Лиловые
туфли вспыхивали на солнце, и площадь - многие ведь
помнили тот день - вдруг стихла совсем.
Луиза встала напротив Трюффо, прикрыв лицо маской

на палочке. Он смотрел на нее снизу вверх с колен - Грен-
дель как бы невзначай наступил ему на здоровую ногу.

“Кхм... Мадемуазель... Ришар...” - просипел он. - “Мой
дорогой... То есть... Я, так сказать...”

“Тише, господин председатель.” - сказала Луиза из-
под маски. - “Вас сейчас будут судить. А на суде, как вам

отлично известно, говорит обвинение. Вы же сами так
устроили. Вот и наслаждайтесь.”
Суд был короткий, мадемуазель и месье.

Первым вышел Жоспен. Он звонко, как когда-то с боч-
ки у Чрева Парижа, зачитал приказ. Председатель велел

“известному лицу” изъять мальчишку Жоспена, рыжего,

пажа, и держать его под землей “до тех пор, пока сестри-
ца не принесет печати в зубах”. Внизу стояла подпись: “А.

Трюффо”. И новая печать комитета - с петухом.

“С петухом!” - повторил Жоспен и поднял лист над го-
ловой. - “Вот он, петух! Ваш петух, граждане! Вы за него

налоги платили!”
Вторым вышел Дени. Ухмыляясь, он развернул, как
фокусник, батистовый платок. Золотом по углу: “A.T.”.

Дени поднес платок к носу Трюффо - и председатель от-
шатнулся, потому что от платка все еще пахло его же соб-
ственными духами.

“Узнаете вонь, ваше курячье превосходительство?” -
Дени помахал платком над толпой. - “Подручный носил.

Из рук в руки, из штанов в штаны. Где подручный, спра-
шиваете? В надежном месте. Сидит в передней. Ждет

приема.”
Потом выходили свидетели. Булочник, обложенный

налогом “за чрезмерно аппетитный запах хлеба”. Кре-
стьянка из-под Сен-Клу: “Он. В розовом. Это он забрал

зерно”, - и плевок на гребень.
Последней вышла Черная Мамба.
“Вы стояли вот там. У фонаря. В этом самом плаще. И
смеялись, когда мсье Фабьен упал. Смеялись, пока вам не
прилетело в колено. Я все видела. Это за мсье Фабьена.”

И с размаху, как месят тесто, влепила ему такую опле-
уху, что фланелевый гребень улетел за перила и был не-
медленно расхватан на сувениры.

Трюффо попытался защищаться.
“Кхм... Граждане! Друзья мои! Я... так сказать... слуга

народа! Я всего лишь исполнял волю... Это все Тома! Ан-
туан Тома! Червь, землекоп, он мне все это подсовывал, а

я подписывал не читая, у меня, знаете, зрение, глаза, так
сказать, косят...”
“Косят, это правда.” - согласилась Луиза. - “Один глаз -

на чужое золото, другой - на чужих дочерей. А посереди-
не - нос. Картошкой.”

Толпа заржала.
“А вы!” - Трюффо вдруг побагровел под дегтем. - “Вы,
худородная выскочка, вы, герцогская приблуда с улицы,

вы мне никто! Вас вообще не должно быть в живых! Я вас
сам... своими руками... на этом самом месте...”
“Своими руками вы, господин председатель,” - Луиза
опустила маску, и площадь ахнула, увидев ее лицо, -

“только одно место и умеете держать. И то, говорят, нена-
долго.”

“Ты, лысый кочет в дегтярных исподниках! Ты, хрюш-
кин хвостик, крашенный под петушиное перо! Ты, пудре-
ная клизма с косыми глазками! Ты, кукарекающая плева-
тельница! Ты дал повесить мою сестру - а потом велел ее

откопать, как собака откапывает кость, и грыз ее чужими

зубами, пока она не сломалась! Ты хихикал, когда убива-
ли моего отца! Ты отдал Париж под доносы, а детей - под

твою дряблую похоть! Вся Франция смотрит на твою мок-
рую куриную гузку! Виновен ты, Александре Трюффо,

или нет - пусть скажет народ!”

Площадь ответила ревом, от которого задрожали стек-
ла в Тюильри: “ВИНОВЕН!”

; ; ;

Тогда Жоспен поднес шкатулку с печатями комитета.

Луиза написала на его колене последний указ и прочита-
ла вслух, как объявление о бродячем цирке:

“Указ комитета общественной безопасности. Послед-
ний. Сим комитет общественной безопасности, рассмот-
рев свою деятельность и найдя ее вредной для общества

и опасной для безопасности, упраздняет сам себя. Навсе-
гда. Без права воскрешения. Председатель комитета при-

знается козлом - в самом прямом, известном всей Фран-
ции смысле. Члены комитета - его курами. Печати коми-
тета передаются детям Парижа для игры в куличики.”

Она с размаху приложила все печати, а потом Арно
мясницким молотком расколотил их в медную крошку, и
Луиза бросила ее в толпу, как рис на свадьбе. И сказала
речь.

Она сказала, что больше не будет на этой земле ни од-
ного комитета, который решает за людей, кому жить, а

кому нет. Что будет совет - от каждого цеха, от каждого

квартала, от крестьян, от лавочников, от прачек и рыба-
ков, - пусть орет и таскает друг друга за бороды, но реша-
ет сам. Что будут суды - с судьями и свидетелями, а не с

доносами соседей. Что налог на запах хлеба, налог на лы-
сину, налог на смех в общественных местах отменяются с

этой минуты. Что у этой штуки есть древнее греческое
название, “демократия”, - и если греки не знали, что это
такое, французы как-нибудь разберутся.
“Мы сами будем решать.” - закончила она. - “Народ.
Вы. Без королей. Без комитетов. Без петухов.”
Тишина. А потом кто-то - кажется, тот самый булочник
- крикнул тоненько:
“Королеву!”
И площадь подхватила.
“Ко-ро-ле-ву! Ар-ле-ки-ну! Ко-ро-ле-ву!”
Луиза растерянно обернулась к Жану.

“Они не поняли.” - сказала она. - “Я им про демокра-
тию, про совет, про греков. А они...”

“Они поняли.” - ответил Жан. - “Они решили. Сами. Это

и есть твоя демократия. Первое же голосование, ваше ве-
личество. Поздравляю, ты его проиграла.”

Луиза вскинула маску на палочке, как скипетр:
“Ну ладно! Ладно! Раз уж вы так орете - уговорили,
черти! Буду вашей королевой! Но учтите: королева из

меня выйдет скверная. Капризная и дорогая в содержа-
нии! Я люблю шоколад, бриллианты и красивых мужчин,

и не собираюсь от этого отказываться ради блага Фран-
ции! И если кто-нибудь из вас, охламоны вы этакие,

опять принесет мне донос на соседа - я его самого в мед-
ного козла посажу! Договорились?!”

“ДА-А-А!”

“Ну вот и чудно.” - и она сделала толпе глубокий реве-
ранс. - “Да здравствует... ну, в общем, я.”

И тут, как на всяком хорошем празднике, явился пья-
ный родственник: Радагон полез на эшафот без пригла-
шения.

“Народ Парижа!” - заорал он, и шрам-метка его налил-
ся кровью. - “Кто вам дал этот праздник? Мой табор! Мои

люди сидели в засаде у Этампа! Я требую петуха себе!
Сейчас! А может, я тоже в короли хочу?!”
Грендель, не говоря ни слова, подкатился ему под
ноги и нежно впился зубами в лодыжку - прямо сквозь
голенище. Радагон взвыл и запрыгал на одной ноге.

“Радагон, сладкий мой.” - Луиза даже не повернула го-
ловы. - “Твои люди сидели в засаде у Этампа разве что в

мечтах. Петуха нашли крысы Шелкопряда и мой карлик.
А ты, мой лохматый, в это время стриг кошельки на Но-

вом мосту и пропивал их в “Пьяной мандавошке”. Ты, ря-
женый конокрад, ты, барабан с дыркой, который громче

всех гремит, потому что внутри пусто! Ты, медведь цы-
ганский, которого водят за кольцо в носу! Слезай с моей

сцены, пока тебя тоже не обмазали дегтем.”
“Ты, оборванка... Ты мне обещала...”

“Я тебе обещала петуха. И ты его получишь. После. Ко-
гда я с ним наиграюсь. Ты получишь его вместе с Ангели-
ной. Поровну. А теперь - марш вниз, ваше несостоявшее-
ся величество, и держи ножичек наточенным.”

“Слышал, что сказала мадемуазель, рядовой Табор?!” -
загремел Ульрих. - “Шагом марш с помоста! Ты на этой

сцене лишний, как третья нога у курицы! Еще раз выле-
зешь - отправлю деревяшкой к твоему табору в один пи-
нок! Ein, zwei - вон!”

Радагон спустился, хромая. Ангелина оскалила золо-
тые зубы: “Ну что, король? Корону не уронил?” - и пло-
щадь грохнула хохотом.

; ; ;

И вот тогда, мадемуазель и месье, Грендель вышел на
середину помоста и стал палачом.

Ростом он был председателю по пояс. Красный капю-
шон палача сползал ему на нос, а до всего выше предсе-
дательского живота он дотягивался с табуреточки, взя-
той на Мамбиной кухне.

“Ну-с.” - сказал Грендель, потирая ладошки. - “Нач-
немте, петушочек. Сначала проволочка. Потом - поле-

тушки. А потом - козлик. Грендельчик все-все запомнил,
по порядочку.”

Проволока, мадемуазель и месье, была та самая, кото-
рой Арно когда-то придушил Гомункулюса. А крепилась

она к “волшебной клетке” Карла Мокрого - вы помните,
как господин председатель с упоением напяливал ее на
свое, простите, мужское хозяйство. Шелкопряд нашел ее

в Тюильри, в шкатулке, обитой розовым шелком. И те-
перь Грендель, стоя на табуреточке и высунув от усердия

кончик языка, аккуратно прикручивал к этой клетке про-
волоку.

Подробности я опущу, мадемуазель и месье. Не из
стыдливости - из жалости к вашему завтраку.

Скажу только, что второй конец проволоки перекину-
ли через блок на дубовой перекладине, и Арно с Люсье-
ном взялись за ворот. И председатель поплыл вверх. За

то самое, за что он всю жизнь держался крепче, чем за
власть. С воем, с поджатыми коленками, в распахнутом
розовом плащике - как цыпленок, которого подвесили
коптиться.
Луиза стояла внизу и смотрела. Ровно на то место - вон

там, чуть левее, у фонаря, - где когда-то качалась на ве-
ревке ее сестра. Пальцы ее нашли на запястье бархатную

ленту и сжали ее. Жан молча накрыл ее руку своей - а
ведь в последнее время его было не заткнуть.
“Вон тебе твой насест, петушок!” - пищал Грендель,

подпрыгивая на табуретке. - “Покукарекай! Ну покукаре-
кай, а? Для Грендельчика!”

И председатель, мадемуазель и месье, - видит бог, я не
выдумываю, - закукарекал. Сипло, жалко. Последнее, что
он сделал по собственной воле.
Тогда Черный Князь поднял руку - и сдернул красное

сукно с того большого, рогатого, что стояло посреди по-
моста.

Под сукном был козел.
Медный козел, мадемуазель и месье. В полтора роста,

с выпученными глазами и с таким глумливым выраже-
нием морды, какое бывает только у настоящих козлов и у

некоторых членов Конвента. Спина открывалась на пет-
лях, а изо рта торчали две медные трубочки.

Луиза подошла к перилам, задрала голову и посмотре-
ла на висящего Трюффо. В первый раз за весь день - без

маски. Глаза в глаза. Как обещала.
“Помните, господин председатель?” - сказала она. -
“Комната для гостей. Ширма. Блондин на четвереньках.

И вы - с козлом на спине. “Козел, видите ли, это мой пи-
томец. Мы таким образом друг друга успокаиваем”. Это

ваши слова. Слово в слово.” - она кивнула на медную
тушу. - “Вот. Ваш питомец соскучился. Успокаивайтесь.”
Грендель, высунув язык, вскарабкался с огромными

кузнечными ножницами на рог козла и щелкнул по про-
волоке.

“Клац!”
И председатель упал. Ровно в открытую спину медного
козла. Арно захлопнул крышку. Щелкнул засов.

А потом Арно и Дени подсунули под брюхо козла охап-
ку соломы. Небольшую. Не чтобы зажарить - чтобы под-

румянить.
И козел заблеял.
Трубки во рту у медного зверя были устроены хитро -

по рецепту старого Фаларида - и любой крик изнутри вы-
ходил наружу козлиным блеянием:

“Ме-е-е-е-е!”

Площадь хохотала и блеяла в ответ. Слива плясал во-
круг козла с париком на шесте, как с праздничным зна-
менем, и кричал: “Аллилуйя! Козел запел! Я сорок лет в

церкви не был - а чудо видел!”. Грендель, стоя на рогах,
подпевал: “Ме-е-е! Клац-клац! Ме-е-е!”.
Луиза не смеялась. Она стояла у перил, держась за
ленту на запястье, и смотрела не на козла, а на тот пустой
фонарь.
“Слышишь, вонючка?” - вот этого никто не услышал,
кроме Жана. - “Блеет. Ты бы хохотала, как дурочка. Ты бы
описалась от смеха, вот прямо тут, на эшафоте, в своих
кружевах.”
Голос у нее сломался на последнем слове. Жан взял у

Мамбы соболий плащ, который Луиза скинула перед ре-
чью, и снова набросил ей на плечи.

“Холодно?” - спросил он.

“Ужасно.” - Луиза на секунду уткнулась лбом ему в пле-
чо. Потом вскинула маску:

“Хватит! Достаточно подрумянился! Открывайте!”

Козла открыли. Председателя вытащили наружу крю-
ками - красного, как вареный рак, без единого перышка.

Он был жив. Он больше не говорил ни “кхм”, ни “мой до-

рогой друг” - только тихонько, по-козлиному, всхлипы-
вал “ме-е”.

“А теперь,” - сказала Луиза, - “обещанное. Ангелина!

Радагон! Забирайте. Он ваш. Как договаривались, поров-
ну.”

Банды не заставили себя ждать. Люди Радагона и Ми-
лостивые матушки Ангелины подхватили председателя,

как куль с мукой, и понесли над головами к Двору чудес.

Ангелина шла впереди процессии, то и дело задирая пе-
ред ним все семь юбок, как когда-то перед толпой, - что-
бы, как она хрипло объявила, “было у болезного на что

посмотреть напоследок, а то чего это он все на козлов да
на девочек”.
Что было с Александре Трюффо дальше, мадемуазель

и месье, я вам не расскажу. Скажу только, что на Двор чу-
дес его унесли живым. А обратно оттуда не принесли ни-
чего. Даже перышка.

; ; ;

Вечером Париж гулял.
На каждом углу жгли костры из старых доносов, на

Новом мосту продавали сахарных петушков с отломан-
ными гребешками, а в Сене кто-то купался голым. Новый

памфлет - “Плач медного козла, или Исповедь Петуха

Республики, им же самим пропетая” - расхватали до тем-
ноты. Автора так и не узнали: говорили, какой-то голод-
ный поэт с улицы Арфы, подкупленный бутылкой бур-
гундского. Луиза прочитала, сказала, что рифмы парши-

вые, но мысль верная, - и велела выдать поэту еще одну
бутылку.

А “Блудливая устрица” у Чрева Парижа в ту ночь не за-
крывалась вовсе, и наши сидели там до рассвета. Грен-
дель доедал под столом сырую рыбу. А Слива, забравшись

на бочку, рассказывал притчу о том, как однажды зной-
ным утром явился ему во сне медный козел и сказал: “Я

тоже хочу быть королем”, - и как Слива ответил ему: “Ста-
новись в очередь, рогатый, после Радагона”.

“Сливушке являются только пустые бутылочки.” - до-
неслось из-под стола.

“Аййй, моя спина!” - взвизгнул шут, свалившись с боч-
ки, и драка началась снова. Ульрих поставил на победи-
теля бутылку - на Гренделя.

Луиза налила себе бокал вина. Подумала. Налила вто-
рой и поставила рядом, на пустой край бочки. Никто ни-
чего не сказал. Только Черная Мамба, проходя мимо, ти-
хонько коснулась этого второго бокала своим - “дзынь” -

и ушла, вытирая глаза краешком тюрбана.
; ; ;

По дороге домой, уже за полночь, Луиза велела остано-
вить карету у ювелирной лавки Ференца.

Ференц, конечно, не спал.
“Так-так-так, голубушка. Ее величество. Народная. Вы
с покупкой или опять за сплетнями?”

“С покупкой. Ты ведь скупал все, что твой председа-
тель распродавал из королевских шкатулок, Ференц. По-

кажи.”
Ференц вздохнул, достал из шкафа коробочку, обитую
бархатом, и открыл ее.

На бархате лежали две вещи. Брошь в виде лилии, зо-
лотая, с мелкими бриллиантами, - та самая, королевский

подарок со свадьбы Людовика и Ольги. И рядом с ней -
изумруд. Темно-зеленый, как бутылочное стекло на дне
Сены.
Луиза узнала его сразу. Папины изумруды. Те самые,
которые две маленькие паршивки швыряли когда-то с
балкона, а потом врали отцу про сороку. Последний. Тот,
что Мари когда-то отдала своему Сержу, - а после смерти
Сержа его добро досталось Трюффо, и тот, когда запахло
жареным, стал распродавать чужое по камешку.
“Сколько?”
“Для вас, голубушка, - как для всех.” - Ференц назвал
цену, от которой Жан в дверях присвистнул.
“Обе вещи.” - сказала Луиза.

“И лилию? А на что вам лилия, ваше величество? Ко-
ролевский подарок, не ваш, свадебный, чужой...”

“Не знаю.” - сказала Луиза. - “Заверни. И не болтай, Фе-
ренц, а то я в первый же день своего правления введу на-
лог на ювелиров с длинным языком.”

“Золото - моя стихия, голубушка, а не болтовня.” - Фе-
ренц хмыкнул, сгребая монеты.

Изумруд она в ту же ночь отвезла на Монмартр. Поло-
жила на могильную плиту, у самой надписи, - туда, где

над “i” были нарисованы кружочки. Что-то сказала - Жан
у ограды не расслышал и не переспросил. А когда она

вернулась к карете, глаза у нее были сухие, а нос крас-
ный, и она сердито сказала:

“Не смотри на меня так.”
“Как?”
“Как будто я сейчас что-нибудь сломаю.”

“Ты уже сломала.” - сказал Жан и подал ей руку. - “Ко-
митет, председателя, три печати и все мое терпение.

Осталось только одно.”
“Что?”
“Узнаешь. Не сегодня.” - он сел в карете не напротив, а
рядом. - “Сегодня я слишком долго был серьезным. Мне
вредно. У меня от этого шрам чешется.”
“Ах ты, лис белобрысый.” - Луиза закинула ноги ему на

колени. - “Опять тайны? Я же королева теперь. Мне поло-
жено все знать.”

“Королеве положено ждать, пока ей сделают сюрприз.
Это в контракте.”
“В каком еще контракте?”
“Который ты подписала сегодня на площади. Мелким
шрифтом.” - он стянул с нее лиловую туфлю и сунул за
пазуху. - “Это залог.”
“Жулик! Отдай, это мои счастливые!”
“В Версале отдам.”
Карета тронулась. Над Монмартром, где на могильной
плите лежал зеленый камень, светлело небо.

А на рассвете из Парижа по Версальской дороге вы-
ехала тяжелая телега, груженная цветами. Не похорон-
ными венками - живыми, мокрыми от росы. Правил

огромный, грозный мужчина с добрыми глазами. Рядом

с ним сидела женщина в низко надвинутом чепце и в
перчатках.
“Ты уверена?” - спросил наконец мужчина. - “Она тебя
не узнает. Никто не узнает. Может, и не надо...”
“Узнает, Поль.” - сказала женщина и поправила чепец
- там, где под ним не было уха. - “Сестры всегда узнают

друг друга. Даже такие, как мы с ней. Она сегодня похо-
ронила одну сестру. Пора ей узнать, что у нее осталась

другая.”
Телега повернула к Версалю.