глава 17 Почерк покойницы

В ту ночь в поместье Ришаров не спал никто. Даже
Черная Мамба, которая, по ее собственным словам, спала
крепче покойника еще со времен покойного герцога,
бродила по коридорам со свечой и ворчала, что в этом

доме опять завелись привидения. Привидение, мадемуа-
зель и месье, сидело в кабинете отца, поджав ноги в

кресле, и в сотый раз разглядывало листок бумаги, при-
колотый шилом к воротам.

Луиза не плакала. Она водила пальцем по буквам,
будто слепая, и вспоминала. Праздник в Монмартре, хлеб

мертвых, гадальные карты, пирог с запеченной фигур-
кой. Мари тогда откусила кусок, а Луиза, смеясь, сказала

ей: “Не подавись, любимая”. А Мари ответила: “Ничего, у
меня глотка широкая. Ну и если вдруг что, ты же меня
спасешь?” И Луиза - вот этими самыми губами - сказала:
“Ахаха, ни за что, как-нибудь переваришь, сестрица”.

Через несколько дней Мари стояла на эшафоте на пло-
щади Согласия, с синими от холода губами и петлей на

шее. А Луиза так и не пробилась к ней сквозь толпу. Жан

развернул коня у гвардейского заслона, и они уехали за

дома. Она не видела, как сестра умерла. Она только слы-
шала, как толпа кричала: “Mort ; la sorci;re!”

Она не видела. Эта мысль, тихая и страшная, всю ночь
скреблась у нее в голове, как мышь под половицей.
Жан пришел под утро с двумя чашками шоколада.
Одну поставил перед ней, вторую выпил сам, стоя у окна,
- Пьер, узнав о беде, прислал шоколаду на целый полк,
словно надеялся утопить в нем все печали Ришаров.
“Если это почерк твоей сестры...” - начал он.
“Это ее почерк.”

“Если это ее почерк, то либо кто-то научился его под-
делывать, либо мертвые в Париже пишут письма. Во вто-
рое я не верю. Я слишком много мертвых видел - они

народ на редкость неразговорчивый.” - Жан помолчал. -
“А в первое верю. И тогда тот, кто это сделал, знает о тебе
больше, чем мне бы хотелось. Он знает, куда бить.”
“Он попал.” - Луиза наконец подняла глаза. Черные,
сухие, страшные. - “Жан, если она жива... если она все это

время... Я ведь даже на ее могилу ходила. Разрытую. Я ду-
мала, черви ее...”

Она не договорила. Жан подошел, взял ее лицо в ла-
дони в перчатках и поцеловал в лоб - коротко, крепко, как

ставят печать.
“Мы ее найдем. Живую или нет. И Жоспена найдем. А
тот, кто это затеял, пожалеет, что его мать в свое время не

удавилась пуповиной. Обещаю, mon c;ur. А я свои обеща-
ния, как ты знаешь, держу. Даже те, что дурацкие.”

“Особенно дурацкие.” - она прижалась щекой к его
перчатке. - “Ты обещал встать на колени. Один раз. Для
истории.”

“Встану. Вот разберемся с этим - и встану. Хоть на сту-
пенях Версаля.”

Вторая записка пришла днем. Ее принес уличный
мальчишка, сопливый и босой, которому какой-то
“дядька в капюшоне” сунул су и велел передать “тетеньке

Арлекине”. Почерк был тот же - с завитками, с кружоч-
ками над “i”.

“Завтра. Полночь. Церковь Сен-Жюльен-ле-Повр, коло-
дец во дворе. Печати с собой. Одна. Если увижу хоть од-
ного из твоих - мальчишка умрет раньше, чем ты успе-
ешь крикнуть. Не делай глупостей, Луиза. Ты всегда де-
лала глупости.”

“Ты всегда делала глупости.” - повторила Луиза шепо-
том. - “Она так говорила. Всегда. Когда мы подсовывали

соседям под двери записочки - “Мадам Пуатрин ест
дерьмо”, “Месье Бурдалу ест дерьмо по средам”. Когда мы
ломали игрушки чужим детишкам на именинах. Когда
мы швыряли с балкона папины изумруды - проверить,

разобьются или нет...” - она замолчала и вдруг усмехну-
лась криво, через силу. - “Записочки, между прочим, пи-
сала она. Своими кружочками. Я только придумывала

фамилии.”

К вечеру на Двор чудес снова явился Антуан - перема-
занный землей по самые сросшиеся брови, со Сливой на

плече вместо попугая и с таким торжествующим видом,
будто лично отыскал вход в преисподнюю.

“Нашли, Жан! Нашли, хе-хе, Аве Сатанас! Темный вла-
дыка не подвел!” - он замахал руками. - “Под Сен-Жюльен

ход есть, старый, еще монахи рыли. Ведет вниз, в камено-
ломни под улицей Сен-Жак, а оттуда - хоть до заставы

Анфер, хоть до самого пекла. Слива там внизу детский го-
лосок слыхал. Да, Слива?”

“Слыхал, господинчик. Плакал кто-то. Или пел. Или

это был я.” - сообщил Слива, свесив ножки с плеча хозя-
ина. - “Расскажу вам одну притчу, мадемуазель! Однажды

знойным утром я проснулся весь в поту, и мне пришло
видение: любила меня красавица, каких свет не видел, и

позвала в каменоломню, где никто нас не увидит. Спуска-
юсь я, значит, во тьму, а там...”

“Слива.” - ласково сказал Антуан.
“Да, господинчик?”
“Заткнись, хе-хе.”
Карлик заткнулся и обиженно подергал себя за ус.
“Видишь? Слыхал!” - Антуан подмигнул. - “Значит, так.
Мадемуазель пусть идет, как велено, - одна, с печатями,

через колодец. А вас, Жан, я проведу другим ходом, па-
раллельным. Выйдем к ним сбоку, тихонечко, как черви к

покойничку. Я там каждую дырку знаю, каждый череп по
имени.”

Жан посмотрел на него долго. Шрам на его щеке, каза-
лось, побелел.

“Хорошо. Ведешь ты. Но первыми пойдут мои. И
крысы Шелкопряда.”
“Да хоть крысы, хоть сам Люцифер с фонарем, хе-хе!
Нам, червям, всякая тварь подземная - родня.”

Когда Антуан ушел, Ульрих сплюнул ему вслед и долго
смотрел, как черный кафтан мелькает между бараками.
“Мне не нравится этот человек, мой генерал.” - сказал
старик Жану. - “У него глаза как у фельдфебеля, который

продает солдатские сапоги маркитантам. Такие улыба-
ются, когда врут, а когда говорят правду - потеют.”

“А он сейчас потел?”
“Он сейчас улыбался, Gopfriedstutz.”
“Хм.” - Жан натянул перчатку. - “Значит, пойдем под
землю с открытыми глазами.”

Вечером Ульрих выстроил во дворе отобранных бой-
цов - тридцать человек, самых злых и самых тощих: под

землей, как известно, толстым не место.
“Слушать меня, личинки! Под землей нет героев. Под
землей есть только покойники, крысы и вы - и я пока не
решил, кто из вас бесполезнее! Там темно, как в заднице
у монаха, там тесно, как в гробу у карлика, и там нельзя

орать - даже если вам на голову свалится свод! Кто чих-
нет - будет чихать до конца жизни через дырку в горле!

Ясно?”
“Ясно, мой капрал!” - прошептали тридцать глоток.
“Вот! Наконец-то вы научились говорить тихо, как
приличные покойники! Рядовой Пончик!”

“Я, мой капрал!” - Арно, который никак не мог сми-
риться с тем, что его не берут, выступил из толпы прово-
жающих.

“Ты остаешься наверху. Если ты застрянешь в лазе,

нам придется выкапывать тебя до Пасхи, а мы торо-
пимся.” - Ульрих похлопал его по плечу. - “Будешь сторо-

жить колодец. Это ответственное задание, ja. Если кто-
нибудь оттуда вылезет без пароля - садись на него.”

“Как это - садись?”

“Всем весом, рядовой Пончик. Всем своим благосло-
венным весом.”

Перед полуночью Луиза одевалась в своей спальне. Не
в шелк и не в бархат - в простое темное платье, в каком
ходят вдовы и экономки. Печати комитета, завернутые в
бархат, лежали в маленькой кожаной сумке на поясе. А в

корсаже, свернувшись теплым комком между грудей, си-
дела Пупетт Биби и время от времени высовывала оттуда

розовый нос.
Жан стоял в дверях и смотрел.
“Ей там не тесно?”

“Ей там уютнее, чем было бы вам, месье.” - Луиза затя-
нула шнуровку. - “Вам там, как мы оба знаем, не поме-
ститься ни под каким видом.”

“Это комплимент или жалоба?”
“Это констатация, шевалье. Осторожнее с вопросами,

мой веер кусается, даже когда его нет в руках.” - она по-
дошла к нему вплотную, и Пупетт Биби недовольно писк-
нула, придавленная между ними. - “Жан. Если там дей-
ствительно она...”

“Если там она - поговоришь с ней. Ты всю жизнь хо-
тела с ней договорить. А я буду рядом. Ты меня не уви-
дишь, но я буду рядом. Как тень.”

“Тень, которая не помещается в корсаж.”

“Тень с очень большими достоинствами.” - он поцело-
вал ее, долго и крепко, и в первый раз за двое суток она

улыбнулась по-настоящему. - “Иди. Шелкопряд дал Пу-
петт понюхать мою перчатку. Если что - она приведет

меня к тебе хоть через стену.”

Ровно в полночь Луиза стояла во дворе Сен-Жюльен-
ле-Повр - старой, полуразрушенной церкви, где после ре-
волюции держали то сено, то соль, а теперь не держали

ничего, кроме летучих мышей. У колодца ее ждали двое в
черных балахонах с капюшонами, низко надвинутыми

на лица. От них пахло землей и тленом. Один молча завя-
зал ей глаза, второй взял за руку. Ее спустили в колодец

на веревке, как ведро, и повели куда-то вниз по скольз-
ким ступеням, по сырым коридорам, где эхо шагов ухо-
дило в темноту и не возвращалось.

Шли долго. Под ногами то хлюпала вода, то хрустело
что-то сухое и ломкое. Луиза старалась не думать о том,
что это хрустит. Когда с ее глаз наконец сняли повязку,

она стояла в галерее, стены которой были выложены ко-
стями. Черепа, бедренные кости, ребра - уложенные ров-
ными рядами, будто дрова в поленнице, с узорами из че-
репов, с крестами из берцовых костей. Где-то над ними

был Париж, ярмарка, булочные, чьи-то спальни. А здесь
лежали шесть веков парижских покойников.
Сюда, мадемуазель и месье, еще при покойном короле

свезли кости с кладбища Невинных - ночами, при факе-
лах, под пение священников, в черных телегах, накры-
тых покровами, чтобы не пугать горожан. Где-то здесь,

среди миллионов безымянных, лежал, надо полагать, и
Тристан Моро, которого похоронили на Невинных как
врага короны, а потом выкопали и свезли сюда вместе со

всеми. Луиза об этом не знала. А если бы знала - плюнула
бы.

Галерея вывела ее в широкую подземную залу - быв-
шую каменоломню с низким сводом, подпертым гру-
быми каменными столбами. Здесь горели свечи - десятки

свечей, в черепах, в нишах, на выступах стен. В центре
стоял грубый стол, на столе - кувшин, хлеб, оплывший
канделябр. У стены, привязанный к каменному столбу,

сидел Жоспен. Грязный, похудевший, с синяком под гла-
зом, но живой. Увидев Луизу, он дернулся всем телом.

“Мадемуазель Луиза! Не надо было... Это ловушка,
это...”

Ему заткнули рот тряпкой, и он замычал, сверкая гла-
зами.

А потом из тени за столбами вышла женщина.

Она была худая - почти прозрачная, как свеча, кото-
рую слишком долго жгли. Светлые волосы, когда-то золо-
тистые, потускнели и стали пепельными, их стягивала

простая черная лента. Простое серое платье. Руки в пер-
чатках. А на шее, высоко, под самым подбородком, - ши-
рокая бархатная лента, какие носили когда-то модницы

при дворе. Только носила она ее явно не ради моды.
Луиза узнала бы ее и в темноте, и слепой, и через сто

лет. По тому, как она держала голову. По тому, как поджи-
мала губы, прежде чем сказать гадость.

“Здравствуй, сестрица.” - сказала Мари. - “Не подави-
лась?”

Голос был ее - и не ее. Сиплый, надтреснутый, низкий,
будто каждое слово протискивалось сквозь петлю, кото-

рая так до конца и не разжалась. Раньше Мари щебетала,
как зяблик. Теперь она хрипела, как старый кучер после
зимней ночи на козлах.

Если вы ждете, мадемуазель и месье, что Луиза броси-
лась к ней на шею, - вы плохо знаете Луизу. Она стояла

неподвижно, как один из тех столбов, что держали свод.

Только Пупетт Биби у нее за корсажем завозилась и писк-
нула.

“Ты умерла.” - сказала наконец Луиза. Голос был
чужой, деревянный. - “Тебя повесили. Я слышала, как
они кричали. Я была на твоей могиле...”
“Слышала. Вот именно - слышала.” - просипела Мари и
медленно подошла ближе, и свет свечей упал на ее лицо:
те же глаза, тот же нос, та же родинка. И какая-то новая,

незнакомая жесткость у рта. - “Ты не видела. Ты развер-
нула коня и уехала за дома, когда солдат сказал тебе

“нельзя”. Тебе, королеве Франции, сказали “нельзя” - и
ты послушалась. Первый раз в жизни, Луиза. Первый раз
в жизни ты кого-то послушалась - и именно тогда, когда
меня вешали.”
“Там был заслон, мушкеты, Жан пытался...”
“Жан пытался.” - Мари рассмеялась, и смех ее вышел
похожим на скрип несмазанной двери. - “А знаешь, кто
не пытался, а сделал? Гробокопатель. Бровь на ножках.
Сатанист с тремя зубами. Он подкупил палача - за двести
ливров, представь себе, моя жизнь стоила двести ливров.
Под платье мне надели кожаную сбрую, такую, в каких
канатоходцы ходят на ярмарке, а веревку зацепили за
крюк на спине. Только ремень лопнул, моя конфетка.

Старая кожа, дешевая, - на мне и тут сэкономили. Я по-
висла по-настоящему. Я дрыгала ногами, и толпа ревела

от восторга, а я не могла даже захрипеть. Ключица хруст-
нула, в глазах стало красно, потом черно. Палач, спасибо

его жадности, обрезал веревку раньше, чем положено, и

крикнул, что ведьма издохла. Мое “тело” по обычаю от-
дали могильщикам. А могильщиками в тот день были

черви. Они откачали меня прямо в телеге, под рогожей, -

Антуан дул мне в рот, как в волынку, представь эту пре-
лесть. Голос я там и оставила, на площади. Вот, слы-
шишь? Это все, что от него осталось.” - она коснулась бар-
хатной ленты на шее. - “А в гроб положили камни. Камни,

сестрица! На моей могиле ты плакала над мешком бу-
лыжников.”

Луиза качнулась, как от удара.
“А разрытая могила...”
“Это когда ты вернулась в Париж. Антуан испугался,
что ты захочешь меня перезахоронить - ты ведь у нас

сентиментальная, когда тебе это ничего не стоит. Кто-ни-
будь заглянул бы в гроб. А камни, видишь ли, не гниют.” -

Мари отвернулась к свечам. - “Он меня спрятал. Здесь,

под землей. Кормил. Лечил, как умел, - а умеет он, по-
верь, немного. И все это время он рассказывал мне, как

ты живешь. Как ты пила шоколад, пока я гнила в склепе.
Как ты кувыркалась со своим вором. Как раздавала
деньги чужим людям и подбирала чужих мальчишек. Как
ты забыла меня через месяц.”
“Это неправда!”

“Неправда? А я ведь знала, что ты придешь за ним.” -
Мари кивнула на Жоспена. - “Это была моя идея. Взять
мальчишку. Антуан хотел взять Жана, но я сказала: нет.
За Жаном она пошлет армию. А за мальчишкой придет

сама, одна, потому что она всегда таскает в дом бездом-
ных зверушек. Сначала меня. Потом его.”

“Тебя?”

“Меня.” - Мари резко обернулась. - “Приемную. “При-
емная дочь герцога Ришара”, - так меня назвали на суде,

помнишь? Они не врали. Отец подобрал меня, как ко-
тенка, и всю жизнь я была второй. Второй в очереди к его

колену. Второй на балах. Второй в Версале. Ты была коро-
левой - а я была сестрой королевы. Ты - солнце, а я - так,

лунный отблеск на ночном горшке. Ты всегда брала себе
все самое лучшее, а мне оставляла объедки. Ты всегда...”
““Лунный отблеск на ночном горшке”?” - Луиза вдруг
сорвалась на крик, и эхо загрохотало по галерее. - “Это не

твои слова, тетеха ты пучеглазая! Ты в жизни так не гово-
рила! Ты говорила “уе*ище пучеглазое” и “bite et couilles”,

ты говорила “моя конфетка” и “моя ты зайка”! Это его

слова. Его! Ты опять поешь чужим голосом, как пела го-
лосом Сержа! Серж тебе тоже клялся в вечной любви - а

потом отнес твои гадальные карты судье, и тебя за них

повесили! А ты ему верила до последнего, до самого эша-
фота! И теперь ты веришь этому червю?! Лучшее себе

брала, да? А кто с тобой на пару писал соседям, что мадам
Пуатрин ест дерьмо? Кто сломал у маленького виконта
кукольный театр, пока ты стояла на стреме? Кто швырял
с балкона папины изумруды, а потом врал ему, что это со-

рока утащила? Мы, Мари! Мы! Мы всегда были вдвоем,
две маленькие паршивки, и папа порол нас обеих одним

ремнем! Ты все забыла, sacrebleu?! Ты все забыла, а пом-
нишь только то, что тебе нашептал этот гнилозубый...”

Она осеклась. Мари смотрела на нее - и в глазах у нее
что-то дрогнуло.
“Изумруды не разбились.” - просипела она едва

слышно. - “Ни один. Помнишь? Мы потом полдня пол-
зали в кустах, собирали.”

“Один так и не нашли.” - сказала Луиза. - “Папа до
самой смерти думал, что его украл садовник.”

“И Трюффо.” - сказала Луиза медленно, будто ощупы-
вая слова. - “Это ведь не Антуан придумал, как меня бить.

У него мозгов не хватит. Это ты. Ты подсказывала. Кому?
Александре?”

“Антуан носил ему мои записки.” - Мари вскинула под-
бородок, и голос ее заскрежетал, как ржавая петля. - “Я

знала, куда тебя бить. Кто лучше меня знает, куда бить
Луизу Ришар? Но вам было мало. Ты убила их всех, одного

за другим. Елену. Лидию. Кончье. Кэтрин. Лауру. Я слы-
шала. Я радовалась, Луиза, - каждый раз. Это они меня

судили. Это Лаура смеялась, когда я дрыгала ногами. Ты

делала то, что должна была сделать я. И я тебя за это не-
навидела еще больше.”

“Записки.” - повторила Луиза. И что-то в ней, мадемуа-
зель и месье, лопнуло - как тот самый ремень на дешевой

сбруе. - “Записки! Ему! Своими кружочками! Ах ты преда-
тельница! Курва ты недовешенная! Шмара подземная,

лахудра в бархатном ошейнике, кикимора с бантиками,

профурсетка катакомбная! Оракул ты с помойки - что ж
тебе твои карты не нагадали, что тебя продадут второй

раз, да еще тому же самому покупателю?! Ты кому пи-
шешь, свиристелка?! Тому, кто на суде, при всем дворе,

при кардинале, читал по бумажке: “приемная дочь гер-
цога Ришара”?! Тому, кто твои карты у Сержа из рук при-
нял, а Сержа - в твои апартаменты, на твои простыни, за

твои же триста тысяч?! Весь Версаль шептался, как он

про тебя твоему муженьку в постели говорил: “эта гнус-
ная, кхм, особа” - а твой муженек мурлыкал у него на ко-
ленях, как кот на печке!”

Мари дернулась, будто ее ударили по лицу, но Луиза
уже не могла остановиться.
“А папа?!” - голос ее треснул, и вышло что-то среднее

между криком и всхлипом. - “Папа, который тебя два-
дцать лет звал своей маленькой принцессой, - ты знаешь,

как он умер? Он кинулся к моему эшафоту, а твой Алек-
сандре махнул ручкой - вот так, как веером на балу, - и

папу положили в грязь, всего в крови, а меня в ту минуту
пристегивали ремнями! Я смотрела! Я все видела, Мари,
в отличие от тебя! А ты этому человеку записочки шлешь
- как меня половчее за горло взять?! А мальчишка?! Он со
мной от стражи по чердакам бегал, он мелом наше пламя
на стенах рисует, он мне каждое утро Пупетт кормит - а
ты его к столбу, как козу на ярмарке, тряпку в рот, и на

торг?! Тебя ж саму так на площадь везли, гадюка ты не-
благодарная! Ты ж лучше всех знаешь, каково это! Ты

предала меня, ты предала папу, ты предала Мамбу, кото-
рая тебе нос вытирала, - ты весь наш дом продала за по-

хлебку из Антуановых рук! Bite et couilles, Мари, - да как
ты могла?!”
“Папу застрелили гвардейцы.” - просипела Мари. Губы
у нее побелели. - “Антуан сказал. Гвардейцы, в суматохе.
А Александре... Александре пытался их остановить. Он
потом плакал. Он велел меня спасти, потому что ему
было стыдно за суд, - кардинальский был суд, не его... Он
единственный, кому я... кому я была нужна.”

“Нужна.” - Луиза рассмеялась, и смех этот был страш-
нее ее крика. - “Нужна, как кочерга в камине. Как запас-
ная пуговица на кафтане. Пока не понадобится - лежит в

ящике.”
Она замолчала, задыхаясь. Посмотрела на сестру - на
ее серое лицо, на бархатную ленту, на сиплое горло, на

руки в перчатках, которые та прятала, как прятала когда-
то в детстве перепачканные чернилами пальцы. И вдруг

сникла, будто из нее вынули хребет.
Тишина повисла под сводом - тяжелая, как камень над
головой. Жоспен у столба перестал мычать. Где-то капала
вода.
“Мари.” - сказала Луиза тихо. - “Отдай мне мальчика.
Возьми печати. Возьми все, что хочешь. А потом - если

захочешь - пойдем домой. Твоя кровать застелена. Голу-
бое шелковое одеяло. На тумбочке цветы. Мамба каждый

день меняет, хотя все думали, что ты...”
Мари открыла рот, но ответить не успела.
“Ой, как трогательно, хе-хе! Ой, сейчас расплачусь,
Слива, дай платочек!”

Из темной галереи, хлопая в ладоши, вышел Антуан.

За ним - десятка два червей в черных балахонах, с но-
жами, дубинами и двумя старыми мушкетами. Слива се-
менил позади и нес фонарь, а увидев Жоспена у столба,

вдруг перестал семенить.
“Господинчик...” - прогнусавил он. - “А мальчонку-то

зачем? Вы ж про печати говорили. Про мальчонку виде-
ния не было.”

“Не мешай, Слива. Неси фонарь и молись своему свя-
тому, кому ты там молишься.”

“Аве Сатанас, мадемуазели!” - Склепный Стратег отве-
сил шутовской поклон. - “Вот это встреча, вот это я пони-
маю! Сестрички! Темный владыка прослезился, ей-богу,

ну то есть ей-черту. Ну что, наговорились? Потому что у
меня, знаете, время - деньги, а деньги - это, хе-хе, у вас в
сумочке, мадемуазель Ришар.”

“Антуан?” - Мари обернулась к нему, и голос ее со-
рвался на сип. - “Мы договаривались, что ты не придешь,

пока...”

“Мы много о чем договаривались, покойница!” - Ан-
туан осклабился во все три зуба. - “А теперь давай-ка я

тебе расскажу, как оно на самом деле. Ты думаешь, я тебя
из петли вынул по доброте? Из любви к семейству
Ришар? Ох, хе-хе-хе. Я тебя вынул, потому что так велел
мой покровитель. Да-да, он самый. Александре. Он знал,
что живая сестрица когда-нибудь пригодится - чтоб бить

по королеве больнее. Он у нас, знаешь, бережливый. Ни-
чего не выбрасывает, даже покойниц.” - Антуан закатил

глаза и закашлял, жеманно прикрывая рот, - вышло до

жути похоже. - “Кхм. “Сестрицу, мой дорогой друг, не вы-
брасывай. Повесить - повесим, народ, так сказать, тре-
бует. Но палачу я заплачу. Королевы, знаешь ли, не всегда

умирают с первого раза - а у нас должен быть запасной
ключик.” Слово в слово, хе-хе! Это он в тот самый день

сказал, в харчевне у монаха Адальберта, пока тебя карди-
нал судил. Двести ливров палачу - его ливры, не мои, у

меня отродясь двухсот ливров в одной куче не бывало.
Сбруя - его. Телега - его. Мне - по десять ливров в месяц
на твою кормежку, червям - по пять на брата на лопаты и

на молчание. Ты думала, я тебя на свои кормил, покой-
ница? Каждая корка - от Александре. И каждое словечко -

тоже.”
“Какое... словечко?” - Мари смотрела на него, не мигая.

“А что тебе говорить!” - Антуан даже притопнул от удо-
вольствия. - “Он мне писал, раз в неделю, на бумажке, а я

заучивал, грамотей-то я так себе. “Сестра вас забыла.
Сестра пьет шоколад. Сестра кувыркается с вором.” Или
вот это, мое любимое: “Вы - лунный отблеск на ночном
горшке”! Красиво, а? Думаете, это я такой поэт? Да я и
слова такого - “отблеск” - до прошлой осени не знал! Это

он, он у нас поэт! А ты, покойница, все кушала и повто-
ряла. Как попугайчик. Он так и говорил: “Мадемуазель де

Писскуин всегда повторяет за тем, кто ближе стоит.
Встаньте, мой друг, поближе”.”

Он полез за пазуху и вытащил платок - белый, с засох-
шими бурыми пятнами, с вышивкой золотой нитью.

Луиза узнала его с первого взгляда, хоть видела только
раз: тот самый, что Дени нашел у запертой двери в “Пле-

шивом лобке” и принес на Двор, морщась от запаха. Тя-
желый, приторный аромат смолы, мускуса и амбры по-
плыл по зале, перебивая запах тлена.

“A.T.” - Антуан помахал платком, как флагом. - “Ну, “А” -

это понятно, это я, Антуан. А “Т”... “Т”...” - он вдруг скри-
вился, будто проглотил муху. - “А “Т” - это Тома. Да. Тома.

Антуан Тома, сын пуговичника с улицы Муфтар. До-
вольны? Темный владыка мне, между прочим, другую

фамилию обещал, звучную, но пока не прислал. А плато-
чек мне Александре подарил - вместе с флаконом своих

духов, чтоб я, значит, не вонял, когда к нему с докладом
прихожу. И вышить велел, чтоб я помнил, чей я. А я и
помню! Я благодарный! Ох, вы бы видели ваши рожи,

когда вы решили, что это его платок! Я в соседней ком-
нате в “Лобке” одного должничка уму-разуму учил, а пла-
точек обронил. А вы - “А.Т., Александре Трюффо”! Хе-хе!

Да он свое имя на тряпках не вышивает, он его на указах
пишет!”
Луиза смотрела на платок, и в голове у нее, щелчок за

щелчком, вставало на место все, что не сходилось эти ме-
сяцы.

“Ты работал на него все время.” - сказала она. - “Еще с

Бастилии. Еще с праздника в Монмартре, когда твои обо-
рванцы напали на нас. Жан говорил, что ты бегал у

Трюффо на побегушках. А Фифи сказала: времена меня-
ются.”

“Времена, мадемуазель, не меняются! Меняются
только покровители, да и то редко!” - Антуан захохотал. -
“Я на выборах против Жана почему глотку рвал, думаете?

За себя? Мне Александре Двор чудес обещал, со всеми по-
трохами, за денежки его старался! А ящичек ваш зер-
кальный кто через весь Париж вез? Мои черви. Кто

видел, куда вы его повезли? Я. Кто рассказал покойнице,

чтоб она в записочке про “подружку Александре” упомя-
нула - для пущего страху? Опять я! Я, как тот червяк, -

везде пролезу!”

“Тогда зачем все это?” - просипела Мари. Она побе-
лела так, что бархатная лента на ее шее казалась черной.

- “Ты говорил, что Александре хочет только Луизу. Что
меня отпустят. Что я смогу уехать, в Лион, в Италию...” -
голос у нее сорвался совсем, и последнее слово она уже

почти беззвучно выдохнула: - “...как Серж. Серж тоже обе-
щал Италию.”

“Говорил, говорил! Я много чего говорю!” - Антуан по-
дошел к Луизе, протянул грязную лапу и сорвал с ее

пояса сумку с печатями. Взвесил на руке, довольно при-
чмокнул. - “А теперь слушайте, как будет. Александре

велел печати везти ему, в целости, все до одной. Привезу!

Но не сразу. Сперва пусть со мной поговорит - как с чело-
веком, а не как с мальчиком на побегушках. Мадемуазель

Ришар - живой Александре, он за нее двадцать тысяч
обещал, а он сейчас сидит, бедненький, в своей норке на

Орлеанской дороге и ждет посылочку. Только мне, маде-
муазель, его двадцать тысяч - тьфу! Я место хочу. Место

под солнышком, хе-хе, хоть я его и не люблю, солнышко-
то. По правую руку. Префектом Парижа - и под землей, и

над землей! С трехцветным шарфом, с каретой, с секре-
тарем, чтоб Антуан Тома с улицы Муфтар больше в перед-

ней не топтался, а сам в кабинете сидел и других в перед-
ней держал! С той самой рыгаловки, где он меня нанял за

горсть монет, я ему ноги лизал - хватит! И никакой Тух-
лый Жан мне больше не указ, предатели вы все!”

Он повернулся к Мари и ласково погладил ее по щеке.
Она отшатнулась.
“А покойница... Покойница - товар отработанный.
Свое отписала, свое отсоветовала. А знает много. Вдруг
сболтнет Александре, чья была мысль про почерк да про
мальчонку? Нет уж. Придумал все - я. Я и доложу. Он,

правда, велел тебя беречь, на будущее, - да кто ж ему рас-
скажет, хе-хе? Обвал, скажу. Несчастный случай. Подзе-
мелье, мол, старое.” - он кивнул на толстую деревянную

подпорку у входа в нижнюю галерею, от которой тяну-
лась по полу веревка. - “Видите подпорочку? Подпилена.

Уйдем с мадемуазель - дерну за веревочку, и будет вам,
покойница, склеп по росту. Я ж могильщик, хе-хе, мне не
впервой. Мальчонку - туда же, для компании. А Жан со
своими солдатиками сейчас ползет по боковому ходу,
куда я его так любезно направил. А в том ходу, видите ли,
мои червячки и там подпорочку подпилили. Ба-бах - и
Тухлый Жан навсегда под землей, где ему, ворюге, и
место! Аве Сатанас!”
“АВЕ САТАНАС!” - взревели черви.
“Ах ты огрызок пуговичный.” - сказала Луиза очень

тихо. И затем громче, так, что эхо пошло гулять по костя-
ным галереям: - “Ах ты прыщ на заднице у покойника,

сифилитик трехзубый, мокрица склепная, жабий выки-
дыш, шантрапа гробовая, холуй в чужих духах, сопля с

чужим платочком! Ты, тля бровастая, ты, кладбищенская
отрыжка, ты на кого рот раскрыл?! Ты мою сестру
столько времени в склепе держал, как собаку на цепи, ты
ей уши ядом залил, ты моего мальчика к столбу привязал
- и думаешь, Темный владыка тебя прикроет? Да твой
Темный владыка тебя первым на сковородку положит,
ventre-saint-gris, как только узнает, какой ты слизняк!
Склепный Стратег! Тома! Антуан Тома, сын пуговичника!
Ха! Да у нас в Версале так звали каждого второго лакея,
который подавал ночные горшки! Тома с улицы Муфтар,

который корчит из себя князя тьмы, - ты бы хоть пуго-
вицы на своем похоронном кафтане пришил, сынок пуго-
вичника, папа бы со стыда в гробу перевернулся, если бы

ты его не выкопал и не продал хирургам! Требуха ты с
Чрева Парижа, камбала снулая с глазами на одном боку,
клоп подзаборный в кафтане с покойника, да тебя ни
одна торговка рыбой у Нового моста даже на подтирку не
возьмет - побрезгует, скажет: “Убери, милок, это у тебя не
лицо, а прошлогодняя селедочная голова”!”
Антуан перестал улыбаться.
“Держите ее.” - сказал он червям. - “И рот ей заткните.
Александре ее живой просил, а насчет языка ничего не
говорил.”
Двое червей шагнули к Луизе - и тут между ними и
сестрой встала Мари. Встала так, как когда-то в детстве

становилась между сестрой и разъяренной мамашей ма-
ленького виконта, загораживая юбкой обломки куколь-
ного театра. В руке у нее был нож для хлеба - тупой, с об-
ломанным кончиком.

“Нет.” - просипела она. - “Сестру не отдам.”

“Отойди, покойница.” - Антуан даже не повысил го-
лоса. - “Сказано же: товар отработанный. Не мешай

людям в люди выходить.”
“Сестру. Не отдам.”
Антуан вздохнул, как вздыхает лавочник над гнилым
яблоком, вытащил из-за пояса старый кавалерийский
пистолет с длинным стволом - и выстрелил. В упор,
почти не целясь.
Грохнуло. Подземелье наполнилось пороховым
дымом. Мари качнулась, но не упала. На сером платье,
под грудью, расплывалось темное пятно.
“Мари!”

И в этот миг из-за корсажа Луизы белой молнией вы-
летела Пупетт Биби. Крыса прыгнула прямо на руку Ан-
туану - ту самую, в которой он держал сумку с печатями, -

и вцепилась зубами ему в запястье, до кости.
“А-а-а! Падла хвостатая! Мышь сатанинская! Снимите
ее!” - Антуан завертелся волчком, тряся рукой. Сумка с
печатями отлетела в сторону. Он наконец стряхнул крысу
на пол и занес над ней сапог.
И тут, мадемуазель и месье, случилось то, чего не ждал
никто, включая самого Сливу. Карлик бросил фонарь, с
визгом “Не трожь зверушку, ирод! Лишь дети и животные
мне милы!” повис на сапоге своего господина и вцепился

зубами ему в икру - видно, у Гренделя на именинах кое-
чему научился.

“Слива, чернослив ты вонючий! И ты?!” - Антуан пнул
его так, что карлик кубарем покатился по полу, сбил с ног

одного червя, отскочил от стены и улетел в груду чере-
пов, как шар в кегли. Пупетт Биби тем временем уже

взлетела обратно Луизе за корсаж.
Мари, шатаясь, сделала два шага к столбу и полоснула
ножом по веревкам, которыми был привязан Жоспен, -
одним движением, как учили когда-то на кухне резать
бечевку на окороке.
“Беги!” - крикнула она мальчишке - вернее, хотела
крикнуть, а вышел сиплый, лающий хрип. - “Беги к ней!”
Жоспен вырвал изо рта тряпку и, нырнув под руку

ближайшему червю, вцепился зубами ему в ногу - уче-
ник, видать, не отставал от учительницы. Червь взвыл и

выпустил Луизу, а второго она сама ударила коленом
туда, куда учил бить Жан.
“В нижнюю галерею!” - прохрипела Мари и ткнула
ножом в темный проход у себя за спиной, туда, где стояла

подпиленная подпорка. - “Уводи его! Там ход к Валь-де-
Грас! Живо, конфетка!”

“Мари, ты...”
“Живо, кому сказала!”
Луиза схватила Жоспена за руку и нырнула в черный
проход. Мари, прижимая ладонь к боку, привалилась
плечом к подпорке у самого входа - и осталась стоять.
А со стороны боковой галереи уже нарастал крысиный
писк - не одной крысы, а сотни, будто весь подземный
Париж разом вышел на прогулку.
“Вор идет!” - взвизгнул Антуан, выдергивая из-за
пояса второй пистолет. - “За ней, черви! В нижнюю! Через
Валь-де-Грас уйдем, а мадемуазель - с нами!”

Он бросился к проходу, черви за ним. У входа в ниж-
нюю галерею, бледная, как известка, стояла Мари. В руке

у нее была веревка от подпорки.
“Куда, покойница? Пусти!”
Мари посмотрела на него - спокойно, почти весело,

как смотрела когда-то на маленького виконта над облом-
ками его театра. Потом намотала веревку на руку.

“Ты ж могильщик, Антуан.” - просипела она. - “Вот и
копай.”
И дернула.
Подпорка, которую черви так старательно подпилили
для чужой могилы, хрустнула - так же, как когда-то на

площади хрустнула ее ключица. Свод над входом в ниж-
нюю галерею вздохнул, застонал - и рухнул. Камни, че-
репа, вековая пыль - все разом обрушилось вниз, в одну

секунду отрезав Антуана от Луизы и Жоспена. И Мари
осталась под этим сводом.
Антуан отлетел назад, кашляя и ругаясь в пыли. И тут,

мадемуазель и месье, своды подземелья вздрогнули вто-
рой раз. Писк нарастал, а за ним - топот, лязг и голос, от

которого с потолка посыпалась каменная крошка:

“СТОЯТЬ, ГРОБОВЫЕ ГЛИСТЫ! Рота, к бою! Кто не при-
режет хотя бы одного могильного червя - будет месяц вы-
лизывать мне деревянную ногу!”

Из галереи живой волной хлынули крысы Шелко-
пряда - серые, жирные, с горящими глазами, - а за ними

посыпались люди Ульриха. Впереди всех бежал Жан, чер-
ный, в каменной пыли с головы до ног, со шпагой в одной

руке и ножом в другой. Подпиленная подпорка в боковом

ходу, мадемуазель и месье, тоже рухнула - но рухнула по-
зади них: крысы Шелкопряда учуяли свежий запил и ша-
рахнулись назад, к развилке, и Шелкопряд, ругаясь по-
следними словами, повел людей за ними - на запах пер-
чатки, которую нюхала Пупетт Биби. А перчатку, как вы

помните, она нюхала Жанову. Крысы шли к Луизе. Крысы
шли домой.

Началась резня. Черви были хороши на кладбище про-
тив покойников, но против живых солдат, которых три

месяца гонял старый швейцарец, они годились разве что

на корм крысам. Рядовой Картуш, забыв ухмыляться, ра-
ботал тесаком, как мясник на бойне. Рядовой Зубоскал

свалил двоих прикладом, громко сообщив каждому, что
“он ничего личного не имеет”. Черный Князь орудовал
отравленными клинками, и черви падали, хрипя, с
пеной на губах.
Антуан уже не орал. Прижимая к груди искусанную
руку, он кинулся к дальней стене, где в темноте зиял
узкий лаз, - и отпрянул: из лаза, шурша и попискивая,
навстречу ему хлынула вторая волна крыс, и первая же

вцепилась ему в нос. Пока он плясал, отдирая ее, Жан на-
стиг его в три прыжка, придавил коленом к камню и взял

за горло - и посмотрел ему в глаза так, что Склепный
Стратег впервые в жизни, кажется, помолился. И вряд ли
своему Темному владыке.
“Где она?”
Антуан, хрипя, скосил глаза на завал.
А по ту сторону завала, в густой, как мука, каменной
пыли, Луиза уже разгребала камни голыми руками. Она

вернулась, как только услышала грохот, - Жоспен бежал
за ней и тоже разгребал, молча, сдирая пальцы.

Мари лежала лицом к ним, по грудь заваленная кам-
нями. Свод упал ей на спину и на ноги, а голова и одна

рука остались свободны - будто в последний миг она шаг-
нула не назад, к Антуану, а вперед, к сестре.

“Нет. Нет-нет-нет-нет.” - Луиза упала на колени, под-
хватила ее голову. - “Мари. Мари, смотри на меня.

Смотри, кому сказала! Не смей. Morbleu, не смей, я тебе
запрещаю, слышишь?”
Мари смотрела - но как будто сквозь нее, куда-то в

пыль под сводом. Дышала она часто и мелко, с присви-
стом, и на каждом вдохе в горле у нее что-то булькало.

“Тяжело...” - просипела она. - “Сними... спина...”
Луиза вцепилась в ближайший камень, рванула - он не
сдвинулся. Рванула еще раз, сдирая ногти.
“Сейчас. Сейчас, конфетка. Жан! Жан, черт тебя дери,
сюда! Лекаря!” - заорала она в каменную стену, и с той
стороны ей ответили глухие удары ломов.
“Холодно... Мамба... окно...”
“Закрою. Сейчас закрою.”

Мари вдруг нахмурилась, будто вспомнила что-то важ-
ное и никак не могла ухватить.

“Пуатрин...” - выдохнула она. - “Она ж... так и не
узнала... кто...”

“Не узнала.” - Луиза то ли засмеялась, то ли подави-
лась. - “Никто не узнал. Слышишь? Никто.”

Уголок рта у Мари дернулся. Это могло быть улыбкой.
Глаза ее медленно нашли лицо сестры - волосы Луизы,

белые от каменной пыли, как у старухи.
“Ты... вся седая...” - прошептала Мари. - “Стару...”
Пальцы ее нашли руку Луизы и слабо сжали. Потом
разжались. Слово так и осталось недоговоренным.
“Мари.” - Луиза потрясла ее за плечо. - “Эй. Мари. Ну
хватит. Хватит, слышишь, это не смешно. Мари!”
Где-то за завалом стучали ломы, и где-то капала вода.
“Мамочки...” - вырвалось у Луизы - тонко, по-детски,
как не вырывалось с тех пор, как они вдвоем прятались
от отцовского ремня под одной кроватью. Она прижала
голову сестры к груди и закачалась над ней взад-вперед -
без слез, с открытым ртом, из которого не выходило ни
звука.

Луиза долго сидела, не шевелясь, прижимая к себе го-
лову сестры. Когда люди Ульриха наконец пробили в за-
вале лаз и Жан протиснулся к ней, черный от пыли, он

спросил только:
“Цела?”
“Я - да.” - сказала Луиза и не подняла головы.

Больше никто не смел к ней подойти. Ни Жан, ни Уль-
рих, ни Черный Князь. Только Жоспен - маленький, гряз-
ный, с разбитым лицом и ободранными о камни паль-
цами - сидел рядом, плечом к плечу, и не отходил. И Пу-
петт Биби, перепачканная чужой кровью, забралась

Луизе на колени и свернулась там клубком.
Потом Луиза осторожно, будто боясь разбудить, сняла

с шеи Мари бархатную ленту. Под ней был широкий, баг-
ровый, давно заживший рубец от веревки. Луиза поцело-

вала его. Потом повязала ленту себе на запястье и затя-
нула зубами узел.

Потом встала.
По ту сторону разобранного завала Антуана держали
на полу Черный Князь и рядовой Картуш. Склепный
Стратег, бледный, с прокушенной рукой и искусанным
носом, уже снова начал ухмыляться - как ухмыляются
люди, которые поняли, что убивать их прямо сейчас не
будут.

“Хе-хе... Ну что, мадемуазель, по-семейному погово-
рили? Темный владыка все видит, все записывает, Аве

Са...”
Луиза ударила его ногой по лицу. Не сильно - так,
чтобы он заткнулся, но остался в сознании.
“Не убивай его, Жан.” - сказала она ровным голосом, от
которого даже у Ульриха по спине пробежал холодок. -
“Не сегодня. Он поедет с нами. Он будет жить. Долго.
Ровно столько, сколько будет жить Александре. А потом

они умрут вместе, на одной площади, в один день. Покро-
витель и его могильщик. Пусть Темный владыка полюбу-
ется.”

Жан присел рядом и, не церемонясь, обшарил его по-
хоронный кафтан. Из-за подкладки, вместе с ржавым

ключом, огрызком свечи и чьим-то молочным зубом, вы-
пала сложенная вчетверо бумага. Бумага была дорогая,

плотная, с золотым обрезом, а внизу темнел оттиск но-
венькой печати комитета общественной безопасности -

той, что председатель заказал себе взамен украденных.

Луиза развернула ее. Почерк был мелкий, с завитуш-
ками, с длинными хвостами у “д” - почерк человека, ко-
торый считает, что красиво пишет.

“Мой дорогой друг Антуан. Кхм. Наша покойница, так
сказать, созрела. Пусть пишет своей рукой: кружочки над
“i”, бантики, все как у них было в детской. Ришар узнает

руку - Ришар придет. Совет покойницы насчет маль-
чишки принимаю: за вором худородная пошлет армию, а

за рыжим щенком придет сама. Печати - мне, в целости,

все до единой. Худородную - мне, живую и неповрежден-
ную; язык - на ваше усмотрение, если будет надобность.

Ее сорочку я сберег, пусть будет к чему вернуться. Покой-
ницу - беречь и кормить по-прежнему: она нам еще при-
годится. Вору - подпорку. Червям - по десять ливров на

брата и Двор чудес, как условлено. A la prosp;rit;! Предсе-
датель комитета общественной безопасности А.

Трюффо.”
Луиза дочитала до конца. Потом аккуратно сложила
бумагу - вчетверо, как была, - и сунула за корсаж, рядом с
Пупетт Биби, которая брезгливо отодвинулась.
“Видишь, Жан?” - сказала она тихо. - “Он даже не врал

ей сам. Он врал ей через лакея. Спас, кормил, учил сло-
вам - и держал в ящике, как запасной ключик. А этот...” -

она кивнула на Антуана, - “...этот даже приказа толком

выполнить не смог. Покойницу велено беречь - а он ее за-
стрелил. Чтобы самому подать хозяину чужую выдумку и

сесть по правую руку. Лакей, который ворует у барина се-
ребряные ложки, а потом просится к нему за стол, - вот и

весь Склепный Стратег.”

“Я не лакей!” - взвизгнул Антуан. - “Я префект! Почти!”
“Ты почтовый голубь с тремя зубами.” - сказал Жан.
“Слышал?” - Жан наклонился к самому лицу Антуана. -
“Тебе повезло. Ты получил отсрочку. А теперь говори, где

твой покровитель. Где его “норка на Орлеанской до-
роге”?”

“А то что? Убьешь? Мадемуазель же сказала - не уби-
вать!” - хихикнул Антуан.

“Убивать - нет.” - Жан кивнул Шелкопряду, и тот, ух-
мыльнувшись, поставил на грудь Антуану клетку с тремя

самыми жирными крысами. Клетка была без дна. - “А вот
кормить моих зверушек мне никто не запрещал. Они,

знаешь ли, голодные. Целую ночь по каменоломням бе-
гали.”

Крысы обнюхали Антуана и облизнулись. Склепный
Стратег продержался ровно до тех пор, пока первая не
попробовала на вкус его ухо.
“Этамп! Этамп! Постоялый двор “Обвисший гребень”
за Этампом, у старой мельницы! Хозяин - его человек!
Уберите! Уберите! Аве Сат... Мама!”
“Обвисший гребень.” - Луиза впервые за эту ночь
усмехнулась. Страшно. - “Петух Республики забился под
“Обвисший гребень”. Ну конечно. Кукарекал на весь

Париж, топтал всех курочек подряд, а как запахло жаре-
ным - гребешок и сдулся. Да и не только гребешок, я так

думаю: у него там все обвисло, от гребня до шпор. Бедные
курочки в Этампе, им даже потоптаться не с кем.”

Антуана связали так, что он мог шевелить только бро-
вями, - и его сросшиеся брови ходили ходуном всю обрат-

ную дорогу. Сливу нашли в нише за черепами: карлик
сидел, обхватив колени, и тихонько скулил.

“Я ничего не знал, господин Жан! Я ж только побуд-
чик! Я ж только фонарь носил! Аййй, моя спина...” - при-
читал он. - “Ах, чтоб у этого выползка кишки узлом завя-
зались и через ухо вылезли! Я ж ему служил, как пес! А он

меня ногой! Да еще и в черепа! Это у меня, господин Жан,
уже четвертая могила за неделю!”

“Он крысу мою спас.” - сказала Луиза, не поднимая го-
ловы. - “Зубами. За это пусть живет.”

“Знаю.” - Жан посмотрел на карлика сверху вниз. -
“Потому и живой. Иди наверх. Скажи там всем червям,
кто остался, что Склепного Стратега больше нет. Есть
только сынок пуговичника, который ждет своей очереди
к палачу. Кто захочет копать - пусть копает на кладбище
Святого Павла. Кто захочет воевать - пусть приходит на
холм Гравуа. Кто захочет мстить - пусть сразу ложится в
свободную нишу. Здесь их много.”
Мари откапывали до рассвета, камень за камнем:
Луиза не позволила оставить ее под сводом ни одного
лишнего часа. Потом ее вынесли из подземелья на руках.
Нес ее Жан - бережно, как никогда не нес ни одну живую.
Наверху, у колодца Сен-Жюльен-ле-Повр, их ждал Арно -
бледный, огромный, сидящий на двух связанных червях,
которые попытались вылезти без пароля. Увидев, кого

несет Жан, рядовой Пончик встал, снял шляпу и запла-
кал - громко, по-детски, не стыдясь.

Похоронили Мари через три дня - на кладбище Сен-
Пьер-де-Монмартр, в той самой могиле, где раньше ле-

жали камни. На этот раз ее хоронили не как ведьму и не

как “приемную”. Луиза сама написала надпись для но-
вого надгробия - “Мари Ришар, урожденная де Писскуин”

- и сама отнесла ее камнерезу. Камнерез долго смотрел

на бумагу и не мог понять, почему мадемуазель так на-
стаивает, чтобы над каждым “i” был выбит не точка, а ма-
ленький кружок. Но взял вдвое и сделал.

После похорон Луиза не плакала. Она вообще больше
не плакала - ни в тот день, ни потом. Только вечером, в
спальне, она долго сидела у окна, теребя бархатную

ленту на запястье, а Жан сидел на полу у ее ног - он, Тух-
лый Жан, на полу, как пес, - и молчал. Потом сказал:

“Я тебе обещал встать на колени. Один раз, для исто-
рии. Я не думал, что это будет так.”

“Ты не стоишь на коленях. Ты сидишь на полу.”
“Это разминка.”

Она засмеялась - впервые за три дня. Сквозь слезы, ко-
торых не было.

“Вы невозможны, шевалье.”
“Знаю. За это ты меня и держишь.” - он взял ее руку с
лентой и прижался губами к узлу. - “А теперь слушай.
Через неделю у нас будет две сотни сабель, три десятка
мушкетов, печати комитета и пустой дворец в двух часах

езды отсюда. Хозяин его удрал в бабьем чепце под “Об-
висший гребень”. Как думаешь, чей это теперь дворец?”

“Ты предлагаешь мне вернуть Версаль?”
“Я предлагаю тебе вернуть свое. А заодно и мое - я там,
если помнишь, тоже когда-то неплохо проводил время.
Особенно в твоей спальне. Особенно через балкон.”

“Разбойник.” - она провела пальцем по его шраму. -
“Ты понимаешь, что это война?”
“Это не война. Это переезд. С армией.”
Армия Двора чудес вошла в Версаль ранним утром, в

начале июля, под звон колоколов церкви Нотр-Дам, в ко-
торые кто-то из местных звонарей ударил по собствен-
ному почину, увидев на дороге белые знамена. Знамена

эти сшили портнихи с улицы Сен-Дени - бесплатно, “по-
тому что вы вернули нам работу”, - на белом шелке было

вышито золотое пламя. Впереди ехала Луиза - в темно-
синей амазонке, с бархатной лентой на запястье, в тре-
уголке с белым пером. Рядом с ней - Жан, черный, на во-
роном коне, с Жоспеном за спиной. За ними - рота Уль-
риха, двести с лишним человек в черных кирасах, с

белым пламенем, нарисованным мелом прямо на груди.
За ротой - фермеры на телегах, ремесленники, торговки,

мальчишки, Двор чудес почти в полном составе и, разу-
меется, Черная Мамба в отдельной карете, которая за-
явила, что пешком в Версаль не пойдет, хоть ее режь.

Гарнизон Версаля - полсотни национальных гвардей-
цев, которым председатель не платил уже два месяца, -

выстроился у решетки Королевского двора. Капитан, уса-
тый, с брюшком, долго смотрел на подходящую колонну,

на белые знамена, на Ульриха, хромающего впереди
своих солдат, а потом снял шляпу, крикнул своим “К
ноге!” и сам отворил ворота.
Когда ворота распахнулись, из толпы у самой решетки

раздался знакомый гнусавый вопль. На плечах у какого-
то фермера, в чьем-то трофейном красном колпаке и с

перевязанной спиной, восседал Слива и воодушевлял
народ, как когда-то у Бастилии:

“Мои бравые воины света! Властью, данной мне, объ-
являю начало великого пира! Вкусите величие Франции,

дамы и господа! Ах, чтоб чрево сгнило у этих мерзких
транжир, стол ломится, а лучше бы раздали молока и
хлеба нищим!”
“Слива, ты ж у Бастилии за другую сторону орал.” -
крикнул ему Черный Князь.
“Я всегда ору за ту сторону, где хлеб!” - не смутился
карлик. - “Ибо вся Франция утопает в грехе, а я буду
нести слово Божие!”
“Ты как был в шутах всю жизнь, так и останешься,
репей ты бородатый.” - бросила Луиза, проезжая мимо, и
в голосе ее, мадемуазель и месье, впервые за эти дни
было что-то похожее на нежность. - “Но шут при Версале
мне нужен. Без шута тут скучно, как на мессе у глухого
кюре. Будешь ужин объявлять.”
Слива чуть не свалился с фермерских плеч от счастья.
“Мать моя торговка, да тут решетка в золоте, как зубы

у турецкого паши!” - восхищенно сказал рядовой Зубо-
скал, разглядывая золоченые завитки.

“Отставить восхищаться, рядовой Зубоскал!” - рявкнул

Ульрих. - “Зубы паши будешь считать, когда тебе свои вы-
бьют! А вот кто поцарапает хоть одну позолоту на этой

решетке, будет до конца жизни полировать ее языком!
Рота - шагом марш!”

Версаль, мадемуазель и месье, был грустен. Председа-
тель и его комитет за эти годы содрали шелк со стен,

увезли половину мебели, вырубили часть парка на дрова,
а в Зеркальной галерее устроили склад конфискованного

зерна, и там теперь хозяйничали мыши. Фонтаны мол-
чали. В Оранжерее выросла крапива. Но дворец стоял.

Огромный, золотой, израненный - стоял.

Луиза поднялась по Мраморной лестнице одна. Про-
шла по пустым залам, где ее каблуки стучали так громко,

будто за ней шел полк. Вышла на балкон над Мраморным

двором - на тот самый балкон, откуда когда-то, как рас-
сказывали, другая королева выходила к разъяренной

толпе. Внизу шумело море людей - солдаты, фермеры,

торговки, дети. Белые знамена. Меловое пламя на кира-
сах и на чепцах. Кто-то крикнул: “Арлекина!” - и площадь

подхватила: “Ар-ле-ки-на! Ар-ле-ки-на!”
Она подняла руку, и площадь затихла.
“Я не пришла сюда, чтобы снова стать королевой.” -

сказала она, и голос ее, тот самый, что когда-то пугал ми-
нистров, полетел над двором. - “Корону у меня отняли, и,

видит Бог, мне ее не жаль - она была тяжелая и все время
съезжала на ухо. Я пришла сюда, потому что это мой дом.

И ваш. Его у вас украли так же, как у меня. Человек, кото-
рый здесь распоряжался, обещал вам свободу - а дал вам

налоги на запахи, на лысины и на воздух. Обещал вам

хлеб - а дал вам гильотину. Обещал вам равенство - и рав-
нял вас с землей. Он убил моего отца. Он убил мою сестру

- дважды. Один раз на эшафоте, второй раз - под землей,
руками своего могильщика. Он ограбил каждого из вас. А

сейчас он сидит в курятнике на Орлеанской дороге, в ба-
бьем чепце, и дрожит.” - по площади пробежал смех. - “Я

не обещаю вам рая. Рая не будет. Будет работа. Будет хлеб
- настоящий, без лебеды. Будет суд - без доносов. И будет
площадь, на которой все вы увидите, как Александре
Трюффо ответит за все. За похоть, которой он кормил
свою власть. За каждую детскую слезу. За каждую каплю
крови. Я обещаю это вам. Я обещаю это моей сестре.”

Она подняла руку с бархатной лентой. И площадь взо-
рвалась таким ревом, что, говорят, его услышали даже в

Париже.

Жоспен стоял внизу, у подножия Мраморной лест-
ницы, и вытирал рукавом глаза, делая вид, что ему по-
пала пыль. Луиза, спустившись, остановилась перед ним.

“Помнишь, что я тебе обещала, когда мы прятались от
стражи? Что сделаю тебя пажом, когда стану королевой?”

“Помню, мадемуазель. Но вы же сказали, что вы не ко-
ролева.”

“Не королева.” - согласилась Луиза. - “Значит, будешь

пажом у не-королевы. Это даже почетнее. Первое зада-
ние: найди мне в этом дворце хоть одну целую кровать.

Шевалье устал с дороги.”
“Шевалье не устал.” - сказал Жан у нее за спиной. -
“Шевалье хочет поскорее найти ту самую кровать, через

балкон к которой он когда-то лазил. Говорят, ее не вы-
везли - не пролезла в двери.”

“Как и вы, месье, - ни в одни двери не пролезаете без
скандала.”
“Шкандаль, мадемуазель, - мое второе имя.”

“Бесстыдник.” - она шлепнула его перчаткой. - “Сна-
чала Александре. Потом кровать.”

“Сначала кровать, потом Александре. Он все равно ни-
куда не денется из курятника до утра.”

“Не шалите, шевалье. Курицы - птицы пугливые.”

Охоту на Александре снарядили той же ночью. Два-
дцать всадников во главе с Жаном. Ульрих - в легкой ко-
ляске, потому что, по его словам, “деревянная нога не со-
здана для седла, а седло - для деревянной ноги”. Шелко-
пряд с клеткой, в которой сидели шесть его лучших крыс.

И Луиза - верхом, по-мужски, в амазонке, с бархатной
лентой на запястье и с Пупетт Биби за пазухой. Остаться
в Версале она отказалась наотрез.
“Я обещала ему, что посмотрю ему в глаза. Я обещала
это еще весной. А обещания, как ты знаешь...”
“...ты держишь. Особенно дурацкие.” - Жан протянул

ей руку, помогая сесть в седло. - “Поехали, ваше не-вели-
чество.”

Шелкопряд, прежде чем закрыть клетку, дал крысам
понюхать платок Антуана - тот самый, с вышитыми “A.T.”,
пропитанный приторными духами Александре. Крысы

чихали, морщили носы, но нюхали. Духи эти, мадемуа-
зель и месье, председатель заказывал у одного мастера с

улицы Сент-Оноре: смола, мускус, амбра, - и пахло от них
так густо, что, по уверениям Шелкопряда, его мальчики и
девочки учуют Трюффо даже в бочке с селедкой.
Орлеанская дорога в ту ночь была пуста. Лунный свет
лежал на ней белой лентой, вдоль обочин тянулись поля

с поспевающей пшеницей, и где-то далеко переклика-
лись сторожевые собаки. В Этамп въехали на рассвете.

Постоялый двор “Обвисший гребень” стоял на окраине, у

старой мельницы с поломанными крыльями: двухэтаж-
ный дом под черепицей, конюшня, колодец и - как же

иначе! - большой курятник, обнесенный плетнем.
Хозяин двора, толстый и сонный, вышел на крыльцо в

ночном колпаке, увидел двадцать вооруженных всадни-
ков с белым пламенем на груди и, ни слова не говоря,

указал пальцем на второй этаж. Потом подумал, перевел
палец на конюшню. Потом еще подумал - и перевел
палец на курятник.
“Он ночью, как ваших услыхал, в окно полез. В одной
рубахе. А плащ свой розовый на гвозде оставил.” - хозяин

пожал плечами. - “Я ему говорил: месье, плащ-то возь-
мите, ночи холодные. А он мне: “Молчи, холоп, я Петух

Республики!” - и в курятник. Сорок су мне за ночлег так и
не отдал.”
Шелкопряд открыл клетку. Шесть крыс посыпались на
землю, обнюхали воздух, на мгновение замерли - и как
по команде рванули через двор, через плетень, прямо к

низкой дверце курятника. Оттуда донесся истошный ку-
риный переполох, хлопанье крыльев, кудахтанье - и

сквозь все это один отчетливый, совсем не куриный визг.
Жан спешился. Медленно вытащил шпагу. Луиза
спрыгнула с коня рядом с ним. Пупетт Биби высунула нос
из-за ее корсажа и пискнула.

Они подошли к курятнику. Жан толкнул дверцу нос-
ком сапога. Внутри, в полумраке, в облаке пуха и перьев,

на насесте среди перепуганных кур, скрючившись, в

одной ночной рубахе, сидел Александре Трюффо - пред-
седатель комитета, Петух Республики, человек, от одного

имени которого еще весной дрожал Париж. Ночной кол-
пак съехал ему на глаз. На плече у него сидела рыжая ку-
рица и задумчиво клевала его в ухо. У ног кишели крысы.

Он смотрел на Луизу. Луиза смотрела на него. В ее гла-
зах не было ни ярости, ни торжества - только ровная, хо-
лодная, как подземная вода, тишина.

Жан прислонился плечом к косяку, оглядел председа-
теля с ног до головы и сказал - негромко, почти друже-
любно:

“Ку-ка-ре-ку, господин председатель. Утро наступило.”