Второе дно

В икру — иглу. В учтивость — сухое «нет».
Чем глубже прячешь, тем слышней внутри:
не совесть, не мышь — тёплый комок дыханья,
который нельзя выдать —
только выдохнуть.

В каждом «однако» — порог.
В «с одной стороны» — берег.
В «есть мнение» — нож, завёрнутый в передовицу.
Мы говорили «зима» — и падал снег.
Говорили «бывало» — и скрипела дверь.
Говорили «далеко» — и шли поезда.
Недоговаривали в предлогах:
в «у» — уход, в «за» — закат, в «под» — подполье.

Читатель был один.
Поднимал бровь на полстроки —
и этого хватало.
Мы переписывались тенями.
Понимали друг друга без слов,
с долгими паузами,
в которых можно было жить:
поставить чайник
и не говорить.

Потом пришли с описью.
Пересчитали паузы.
Теперь климат согласован.
Говорят прямо, как в анкете:
«патриот», «враг», «подпись».
Ни «однако», ни «с одной стороны».
Слово выдали с печатью:
чем короче — тем ровней стоит.
Наши паузы вынесли на площадь
и продали
на дрова.
Тени сдали в утиль,
иронию вывели за штат.
Осталось: дышать
по уставу.

В графе «мысль» — «великая».
В графе «срок» — «навсегда».
В графе «кто» — «мы».
В графе «я» — прочерк.
Понимают буквально.
Ставят в пример.
Я и стою.

А сам ещё прячу —
уже не смысл —
тёплый комок дыханья —
в этом самом «мы»,
в этом самом «навсегда»,
в паузе перед
«великая».

А смех
у нас не прошёл
согласование.