глава 16 Зеркало для гусыни

Четверг, мадемуазель и месье, в Париже исстари счи-
тался днем скучным. В понедельник пьют, во вторник

опохмеляются, в среду каются, в пятницу постятся, а в
четверг - ну что можно делать в четверг? Ничего. Именно
поэтому, должно быть, Лаура Бордью и выбрала его для

своих париков: в четверг на острове Сен-Луи не происхо-
дило решительно ничего. До этого четверга.

С рассвета Двор чудес на холме Гравуа гудел, как улей,
в который сунули палку. Ульрих отбирал людей для дела,
проковыливая вдоль строя и тыкая в грудь то одного, то
другого костлявым пальцем.

“Ты. Ты. И ты, рядовой Картуш, - если обещаешь не ух-
мыляться. Рядовой Зубоскал, ты идешь, потому что ты

единственный, кто признается, если обосрется. Рядовой
Пончик...” - старик остановился перед Арно и смерил его
взглядом с головы до пят. - “Рядовой Пончик, ты идешь,
потому что тебя не пробьет ни одна пуля, Herrgott. Ты сам
- кираса.”

“Так точно, мой капрал!” - Арно расцвел, как будто его
произвели в маршалы.
Отобрали двадцать человек. Остальные провожали их
завистливыми взглядами и рисовали мелом белое пламя
на спинах уходящих - на удачу. За эти недели, между
нами говоря, белое пламя стало в Париже чем-то вроде
крестного знамения: его чертили на дверях, на бочках,
на бортах барж и даже, говорят, на ризе одного кюре из
Сен-Северена, который сам об этом не знал и служил так
целую мессу.
Жан стоял у ворот, натягивая черные перчатки палец

за пальцем. Луиза подошла к нему в простом сером пла-
тье горничной, с чепцом на голове и корзинкой в руке -

ни мушек, ни пудры, ни бриллиантов. Жан оглядел ее с
ног до головы и присвистнул.
“Горничная, значит. В таком чепце тебя родной отец
не узнал бы. А я бы нанял, не торгуясь. Сколько берешь за
то, чтобы протереть пыль у меня в спальне?”
“Для вас, месье, - вдвое дороже. У вас там пыль в очень
неудобных местах.” - Луиза поправила чепец. - “И не
пяльтесь так. Я сегодня на работе.”
“Я тоже на работе. Работа у меня сегодня приятная -
охота на гусей.” - он наклонился к ней и понизил голос. -

“Знаешь, в чем прелесть охоты на гусынь? Они так гого-
чут, что их и выслеживать не надо. Сами себя выдают. А

потом - в печку, с яблоками.”
“А меня вы тоже с яблоками подадите, месье охотник?”

“Тебя - с шампанским. И без чепца. И без всего осталь-
ного тоже.”

“Нахал! Бесстыдник! Fi, monsieur, при живой-то гор-
ничной!” - Луиза шлепнула его корзинкой по руке. -

“Осторожнее, у меня в корзинке не только булки.”
“Знаю. Сам тебе туда кинжал положил.” - он поцеловал
ее в краешек губ. - “Поехали. Гусыня ждать не будет - у
нее после обеда сон.”

План был прост, как все хорошие планы. Утром Лю-
сьен и Дени перехватили рябую Жанетту у моста Мари,

когда та шла к мэтру Фламану. Девушка не кричала и не

вырывалась - только побледнела и прижала к груди пу-
стую корзинку. Луиза взяла ее за руку и сказала тихо:

“Жанетта, сколько она тебе платит?”

“Н-ничего, мадемуазель. Кормит. Иногда. И бьет. Каж-
дый день.” - служанка шмыгнула носом. - “Говорит, что я

тупая корова и что из-за меня у нее не растут волосы.”
“Вот тебе сто ливров. И еще сто - вечером, когда все

кончится. Скажи нам, как стучать, и иди к сестре в де-
ревню. И никогда, слышишь, никогда не возвращайся в

этот проклятый дом.”
Жанетта посмотрела на монеты. Потом на Луизу.
Потом снова на монеты. И рассказала все: два раза,
пауза, еще раз; во дворе двое, в доме - еще четверо, все
бывшие гвардейцы, все пьют; хозяйка спит после обеда

до пяти и видит во сне, что ее снова пригласили в Вер-
саль.

В полдень к воротам серого особняка на набережной

Анжу подошел подмастерье парикмахера - тощий, в фар-
туке, с огромной круглой картонкой, перевязанной розо-
вой лентой. Подмастерьем был Люсьен. За ним, отставая

на пару шагов и сгибаясь под второй картонкой, семе-
нила горничная в сером чепце. Горничной была Луиза.

А на Сене, у самой набережной, покачивалась уголь-
ная баржа. На барже стоял старый швейцарец на дере-
вянной ноге и делал вид, что удит рыбу. Под брезентом у

его ног лежали восемнадцать человек с мушкетами и те-
саками и старательно не дышали. Арно лежал с краю и

дышал за троих.
Люсьен постучал. Два раза. Пауза. Еще раз.
Калитка приоткрылась. В щели показалась небритая
рожа с перебитым носом.
“Ты еще кто такой? Где Жанетта?”
“Заболела, месье. Мэтр Фламан прислал меня с пуфом.
Особый заказ. Велено передать: выше, чем у Ришар.”
Рожа хмыкнула, распахнула калитку пошире - и это

была последняя ошибка в ее жизни. Люсьен уронил кар-
тонку, и из нее вместо парика выпал кинжал прямо в его

ладонь. Второй охранник успел только открыть рот -

Луиза, недолго думая, огрела его своей картонкой по го-
лове. В картонке, между прочим, лежал фунт свинцовой

дроби, обернутый в шелк. Охранник сложился, как
мешок с мукой.

“Ах, какая жалость, я, кажется, помяла вам пуф!” - ска-
зала Луиза лежащему телу.

С баржи донесся рев, от которого с крыш взлетели го-
луби:

“Рота! Вперед, дохлые черви! Кто последний добежит
до двери - будет весь месяц чистить нужник языком!”

Восемнадцать человек вынырнули из-под брезента и
посыпались на набережную, как горох из мешка. Ульрих,
стоя на барже, размахивал удочкой, как маршальским

жезлом. Через ограду перемахнул Жан - в черном, с обна-
женной шпагой, с ножом в левой руке, - и бросился к две-
рям дома.

Дальше все было быстро. Из дверей выскочили еще
трое - в одних рубахах, с саблями, с мутными после обеда
глазами. Первого Жан встретил шпагой и снял его, будто
плевок смахнул. Второй бросился на рядового Картуша, и
тот, к собственному удивлению, отбил удар прикладом,
как учил Ульрих, и всадил тесак противнику под ребра.
Третий развернулся бежать - и с разбегу врезался в Арно.
Арно не сдвинулся ни на дюйм. Охранник отскочил от
него, как мяч от стены, и сел на землю.
“Ты кто, кираса, что ли?” - пробормотал он, хлопая
глазами.
“Рядовой Пончик!” - гордо ответил Арно и врезал ему
кулаком по темечку.

Четвертый охранник - самый молодой, совсем маль-
чишка с жиденькими усиками - вышел на крыльцо сам,

держа саблю за клинок, рукоятью вперед.
“Я сдаюсь, месье. Не убивайте. Она на втором этаже.

Третья дверь направо. Под кроватью есть тайник с брош-
ками.”

“Маленький Иуда!” - донеслось сверху визгливо, на
весь остров. - “Молчать! Да Господь Всемогущий, я тебя
кормила, я тебе платила, плюгавый ты остолоп! Шелуди-

вый щенок, смердящий хорек, ты у меня в Бастилии
сгниешь, мой хороший, - уж я-то знаю, как там гниют!”
Жан поднял голову. В окне второго этажа, в том самом,

единственном, стояла она - Лаура Бордью. В белом шел-
ковом пеньюаре и, разумеется, в пуфе: огромном, бело-
снежном, с серебряным корабликом на макушке. Даже

сейчас, когда во дворе лежали ее охранники, она не за-
была его надеть.

“Во дворе покойники, а она пуф поправляет.” - сказал
Жан. - “Ее бы к Ульриху в роту. Сержантом.”
Когда Жан, Луиза и Дени поднялись на второй этаж,
дверь была заперта. Дени вышиб ее плечом с третьего
раза. Лаура стояла посреди комнаты, вжавшись спиной в
стену, - худая, с длинной гусиной шеей, с лицом, густо

покрытым белилами, сквозь которые проступали ба-
стильские оспины. В руке она держала каминную ко-
чергу.

“Не подходите! Не приведи Господь, вы хоть знаете, с
кем имеете дело, оборванцы? Я - мадемуазель Бордью!
Дочь барона Бордью! Председатель лично... Он вас всех...
Вас всех...” - она осеклась.
Луиза медленно сняла чепец, вытащила шпильки, и

черные волосы рассыпались у нее по плечам. Она стрях-
нула с себя серый передник, как змея сбрасывает кожу.

“Здравствуй, Лаура.”
Кочерга со звоном упала на пол.

“Ришар...” - прошипела Лаура, и кочерга в ее руке за-
дрожала. - “Выскочка. Значит, не врали. Живая.”

“Мадемуазель Ришар, гусыня. Для тебя - мадемуазель.
А если совсем честно - ваше величество, но с баронскими
дочками я сегодня не церемонюсь.” - Луиза подошла
ближе, разглядывая ее с откровенным, почти научным
интересом. - “Помнишь, в Версале ты мне объясняла, что
нас “не стоит относить к одной группе”? Ты была права,

Лаура. Я - дочь герцога Ришара и бывшая королева Фран-
ции. А ты - дочь покойного барона, которого, говорят,

даже черви жрать побрезговали, и того титула у тебя -
одна облезлая буква. Я ведь тебе тогда сказала, с кем я в
одном поле срать не сяду. Слово держу до сих пор.” - она
обошла ее кругом. - “Ну надо же. Я, конечно, слышала, что
Бастилия никого не щадит, но чтобы так... Скоблёное
рыло, ей-богу! Чучело огородное в пуфе! Горбатая вошь в
кружевах! А помнишь, какую клячу ты мне подарила в
конюшне - с гнилыми зубами и облезлой шкурой, “в
самый раз для начинающей наездницы”? Посмотри в
зеркало, ma ch;re: зубы крошатся, шерсть лезет. Ты и есть

та кляча. Я тебе на маскараде советовала держаться по-
ближе к буфету - а теперь, смотрю, тебя от буфета так от-
учили, что от прежней туши остались одни кости да

спесь. И это чучело, это вот недоразумение заказывало
себе парик выше моего? Выше моего, merde?!”
“Мой пуф лучше!” - вдруг взвизгнула Лаура, и в голосе
ее, несмотря ни на что, прорезалась прежняя спесь. - “Он
выше! И кораблик серебряный, не то что твои пошлые
птички! Ты всегда была выскочкой, Ришар. Жадной до
денег деревенщиной, которая раздвигала ноги перед
старым королем за звон монет! Герцогская дочка, oh mon

Dieu! Твой папаша-герцог валялся у эшафота, как под-
стреленный пес, - я сама видела, я смеялась! И сестрицу

твою, ведьму, я видела - как она дрыгала ногами на пло-
щади. Вот кто вы, Ришары. Падаль.”

Луиза посмотрела на Жана. Жан посмотрел на Луизу.
“Даже сейчас.” - сказал он почти с уважением.

“Даже сейчас.” - кивнула Луиза. Улыбка у нее не дрог-
нула, только глаза стали совсем черными. - “Смейся,

Лаура, смейся. Ты и на моей казни смеялась - “наконец-
то я покажу этой выскочке, где ее место”, да? Вот и при-
шло время показать тебе твое. Гордыня, баронская ты

дочка, - первый из смертных грехов. С нее, говорят, сам
Люцифер начинал. Ты из гордости родного брата в канал
спихнула, лишь бы не позориться с горящим креслом и
жирным калекой при всем Версале, - помнишь, как он
булькнул? А колени ему, между прочим, раздробили по
моему приказу. Кувалдой, на бойне, и я смотрела. Так что
сегодня у нас будет по-семейному. Передавай привет
Тристану на том свете - пусть подвинется на дне своего
канала, места там вам двоим хватит, ты ж теперь тощая,

как селедка.” - она наклонилась к самому ее уху. - “И зна-
ешь, что самое смешное? Ты бы спокойно дожила до ста-
рости в этой норе, если бы не твой парик. Тебя выдал

пуф. Тебя выдала твоя гордость. Дени, возьми-ка ее. Ак-
куратно. Пуф не помни - он ей еще пригодится.”

Обратно возвращались по Сене - на той же угольной
барже, под тем же брезентом. Лаура лежала связанная, с
кляпом во рту, и только глаза ее метались над кляпом,
белые от ужаса. Пуф ее Луиза держала у себя на коленях,

как кошку. Ульрих стоял на корме и правил, напевая что-
то по-немецки. На набережной Турнель лодочники, уви-
дев на борту меловое пламя, сняли шапки, а один пере-
крестился.

Потом Жан скажет, что на набережной Анжу полегли
пятеро охранников и ни одного из своих. Ульрих скажет,
что это лучшая рота, которую он когда-либо гонял. А
Арно будет до самой зимы рассказывать в “Плешивом
лобке”, как от него отскочил гвардеец - и с каждым разом
гвардеец будет становиться все выше, а отскакивать все
дальше.
Ящик для Лауры Бордью Жан заказал еще за неделю,
как только узнал про четверг. Его сколотил столяр с

улицы Фобур-Сен-Антуан - большой, крепкий, из дубо-
вых досок, высотой с человека, если человек сидит. Из-
нутри ящик обили зеркалами. Зеркала купили на коро-
левской мануфактуре на улице Рёйи - той самой, что

когда-то делала зеркала для Версаля, - и мастер, отпус-
кая их, долго не мог понять, зачем покупателю целая дю-
жина зеркал одного размера и ни одной рамы.

“Для бального зала, месье?”
“Для очень маленького бального зала.” - ответил Жан
и заплатил вдвое.
Казнь была в подвале под таверной, ночью. Пришли
только свои: Жан, Луиза, Дени, Люсьен, Черный Князь.
Арно оставили наверху - его, как оказалось, мутило от
крови, если это была кровь женщины.

Лауру усадили на табурет посреди подвала. Кляп вы-
нули. Она не кричала - только смотрела на ящик, в кото-

ром дрожали отражения факелов, и не могла понять, что
это.

Луиза подошла и, не говоря ни слова, сняла с ее го-
ловы пуф. Под ним была голая, бледная, в редких кло-
чьях волос голова. Лаура вскрикнула и попыталась за-
крыться связанными руками.

“Нет! Отдай! Не смей! Отдай мне его!”
“Видишь ли, Лаура, - Луиза говорила спокойно, почти

ласково, вертя пуф в руках, - я долго думала, что тебе по-
дарить на прощание. Елене мы налили золота. Лидия

танцевала. Кончье сварился, а Кэтрин досыта насмотре-
лась на макаронсы. А ты... Ты всю жизнь смотрела только

на себя. В Версале ты не могла пройти мимо зеркала, не
остановившись. Ты смотрела на свое отражение даже в
супнице, даже в чужих глазах. Ты лупила свою Алису по
щекам за каждый неровно уложенный локон, а слуги
шептались, что ты принимаешь ванны из их крови, - и ты
этим гордилась. Ты думала, что ты лучше всех нас. Выше.
Чище. Благороднее. Баронская дочка, которая всю жизнь
мечтала стать герцогиней, а стала гусыней в зеркальном
курятнике. Вот я и решила: пусть у тебя будет все, чего ты
хочешь. Твое отражение. И больше ничего.”

Она кивнула Черному Князю. Тот взял тяжелую ку-
валду.

Не стану утомлять вас подробностями, мадемуазель и

месье. Скажу лишь, что колени у Лауры Бордью слома-
лись с хрустом, похожим на тот, с каким ломают сухой

хворост, и что крик ее, говорят, слышали даже наверху, в
таверне, где Арно на всякий случай заткнул уши. Ходить

она больше не могла - а значит, не могла и выбраться. Ее
подняли и усадили в ящик, на дно, лицом к зеркалам.

Рядом поставили три свечи - толстые, восковые - и поло-
жили огниво с кремнем.

“Свечи погаснут через пару часов.” - сказал Жан, при-
сев на корточки у открытой стенки ящика. - “Зажжешь

новые - увидишь себя. Не зажжешь - будешь сидеть в тем-
ноте. Выбирай. Ты же у нас гордая, Лаура. Посмотрим,

что ты выберешь.”
Стенку заколотили. Внутри было тихо. А потом, через
несколько минут, сквозь щели между досками пробился
слабый дрожащий свет: она зажгла свечу.

Она зажигала их снова и снова. Всю ночь. Они слы-
шали, как она чиркает кремнем, как плачет, как разгова-
ривает с кем-то вполголоса - ласково, будто с подругой.

Как поправляет несуществующие локоны. Под утро она
начала смеяться. Это было хуже всего.
На рассвете, когда свет сквозь щели погас и больше не

загорелся, Жан отодрал одну доску. Лаура сидела, прива-
лившись к зеркалу, и смотрела на свое отражение - сотни

отражений, уходящих в бесконечность, лысых, белых, с

размазанными белилами. Она еще дышала. Жан протя-
нул руку и одним коротким движением свернул ей шею.

“Хм.” - сказал он, поднимаясь. - “Гордыня. Сломалась.”

Луиза стояла у стены и смотрела на зеркала. На какой-
то миг ей показалось, что в одном из них, в самой глу-
бине, мелькнуло ее собственное лицо - с тем же выраже-
нием, что было у Лауры, когда та смотрела на себя в Вер-
сале. Луиза отвернулась.

“Пуф ей наденьте.” - сказала она. - “Пусть Александре
видит ее во всей красе.”
Доставить ящик вызвались Могильные черви. Вернее,

вызвался Антуан - явился на Двор чудес сам, едва про-
слышав, что у Тухлого Жана есть “деревянный подарочек

для одного очень важного господина”. Склепный Стратег

был в своем лучшем наряде: в черном похоронном каф-
тане с чужого плеча, с траурной лентой на шляпе и с кар-
ликом Сливой, который семенил следом и тащил за ним

кадило.
“Аве Сатанас, Тухлый Жан! И вам, мадемуазель, Аве

Сатанас, и долгих лет вашей несравненной красоте, хе-
хе!” - Антуан отвесил Луизе такой поклон, что едва не

стукнулся лбом о мостовую. Брови его, сросшиеся над пе-
реносицей, ходили ходуном от удовольствия. - “Слыхал,

слыхал я про ящичек. Темный владыка нашептал мне
вчера во сне: Антуан, говорит, иди, помоги людям, там
есть покойница, да еще и в зеркальном гробике! Да когда
это Могильные черви отказывали покойнице? Никогда!
Это ж наша, так сказать, профессия, наше призвание!”
“Покойницу не лапать.” - сказал Жан. - “Ни пальцем.
Ни чем другим. Довезти, оставить у ворот, позвонить и
уйти. Понял?”

“Обижаешь, Жан! Я ж исключительно из любви к ис-
кусству!” - Антуан прижал руку к сердцу. - “Похоронная

процессия, понимаешь? Катафалк, факелы, плакаль-
щицы. Мои черви воют так, что сам архиепископ просле-
зится. Никакая стража не тронет похоронную процессию,

это ж дурная примета! Пройдем через весь город, как по
маслу, хе-хе. Слива, покажи господам, как ты плачешь.”
Слива закатил глаза, набрал в грудь воздуха и издал
звук, от которого у лошадей на Дворе заложило уши, а
одна кобыла попятилась и села на круп.
“****уться.” - сказал Дени.
“Талант!” - с гордостью сообщил Антуан. - “Самородок!
Я его на кладбище нашел. Буквально.”

Луиза смотрела на эту парочку с плохо скрытым вос-
торгом.

“Месье Антуан, вы самый очаровательный урод из

всех, что я встречала. А я встречала председателя коми-
тета.”

“Мадемуазель мне льстит!” - Антуан расплылся в
улыбке, показав три зуба. - “Слива, запиши: мадемуазель

назвала меня очаровательным. Повешу в склепе в ра-
мочку.”

Куда везти, тоже знал уже весь Двор: после ограбления
и указов Александре в Тюильри не ночевал. Он тайком
перебрался в новый дом - особняк на улице Гренель в

Сен-Жерменском предместье, с высокой оградой и соба-
ками. Но то, что знают собаки, мадемуазель и месье, рано

или поздно узнают и люди: на воротах особняка уже на
третий день кто-то нарисовал мелом белое пламя.
Процессия вышла с холма Гравуа в сумерках. Впереди
шел Антуан с факелом и кадилом, за ним - черная телега
с ящиком, покрытым траурным покровом, за телегой -
два десятка червей в черных балахонах, и все они выли.
Выли так душевно, что на улице Сен-Дени торговки бро-

сали лотки и крестились, а на Новом мосту часовые
сняли шляпы. Слива рыдал громче всех. Через весь
Париж, через Сену, мимо двух постов стражи процессия

прошла, как нож сквозь масло, и около полуночи остано-
вилась у ворот особняка на улице Гренель. Черви сгру-
зили ящик у самых ворот, Антуан дернул за шнурок коло-
кольчика - раз, другой, третий, - и вся процессия раство-
рилась в темноте так быстро и бесшумно, как умеют рас-
творяться только те, кто всю жизнь работает по ночам на

кладбищах.
Ящик внесли в дом через четверть часа. Александре
Трюффо в это время сидел в спальне перед камином - в
шелковом халате, в ночном колпаке, с бокалом коньяка -

и в который раз перечитывал донесения о том, кто кука-
рекает в Париже громче всех. Слуга доложил о посылке.

Трюффо велел нести наверх. Слуги, кряхтя, втащили
ящик, поставили посреди спальни и отошли, крестясь.

На крышке, прибитый гвоздем, белел листок. Почер-
ком твердым, с нажимом - почерком Жана, хотя Трюффо

этого знать не мог, - на нем было написано:
“Гордыня. Следующая - похоть.”

Трюффо долго смотрел на эти слова. Потом взял ко-
чергу, поддел крышку и откинул ее.

В ящике сидела Лаура. В пуфе - огромном, белоснеж-
ном, с серебряным корабликом. С неестественно вывер-
нутой шеей. А вокруг нее, в зеркалах, со всех сторон, бес-
конечно, в сотнях отражений, был он сам - в ночном кол-
паке, с кочергой в руке, с открытым ртом. Сотня Алексан-
дре смотрела на сотню мертвых Лаур.

Говорят, он кричал так, что собаки во дворе сорвались

с цепей. Говорят, он разбил кочергой все зеркала, до ко-
торых смог дотянуться, и порезал себе руки. Говорят,

потом он сидел на полу среди осколков и плакал - то ли
по Лауре, то ли по себе. А может, ничего этого не было:

слуги в особняке на улице Гренель болтали много, а пла-
тили им мало.

Достоверно известно одно. На следующее утро ставни

особняка были закрыты, собаки накормлены, а Алексан-
дре Трюффо в доме уже не было. Ночью за ограду вы-
ехала закрытая карета без гербов, с четверкой лошадей.

Стража у заставы Анфер потом клялась, что в карете си-
дела пожилая дама в розовом шелковом плаще с выши-
тыми курочками-наседками и в чепце, надвинутом на

самые глаза. Дама сунула им кошель, не сказав ни слова,
и карета укатила на юг, в сторону Орлеанской дороги.

Узнав об этом, Луиза расхохоталась так, что расплес-
кала шоколад себе на юбку.

“Курочки-наседки! Ах, Александре, Александре...

Удрал! Удрал в бабьем чепце, этот недомерок, этот лизо-
блюд, этот смердящий дрочер в розовых курочках! Пред-
седатель! Петух Республики! Да он даже бежать по-муж-
ски не умеет, putain de merde, он и тут нашел способ на-
рядиться! Жан, ты понимаешь? Париж наш! Он сам нам

его отдал!”

“Погоди плясать.” - Жан смотрел в окно, на дорогу, ве-
дущую к Сен-Дени. - “Крысы, которые бегут с корабля,

обычно возвращаются. С другими крысами. Покрупнее.”

“Ну и пусть возвращается. Пупетт Биби его по духам

найдет, в любой норе.” - Луиза отставила чашку и подо-
шла к нему. - “А сегодня, месье победитель, мы празд-
нуем. Весь Двор празднует. Ульрих разрешил своим на-
питься, а Арно заказал себе в “Плешивом лобке” сразу

двух девок и сказал, что за счет рядового Зубоскала.”
“А мы?”
“А мы... празднуем отдельно.”

Отдельно они праздновали в спальне поместья, с шам-
панским и последними макаронсами Пьера. Луиза ле-
жала поперек постели в одних чулках и подвязках, с бо-
калом в руке, и смотрела, как Жан стягивает рубашку -

медленно, через голову, демонстрируя широкую спину,
исполосованную старыми шрамами.
“Вы сегодня какой-то особенно довольный собой,
месье.”
“Я сегодня выиграл войну, mon c;ur. Ну, половину

войны. Ну ладно, треть. Но выиграл.” - он отбросил ру-
башку и взялся за пряжку ремня. - “А когда я выигрываю,

я хочу, чтобы все было по-моему.”
“По-вашему - это как?”
“Иди сюда.”
“Не пойду.” - Луиза отпила шампанского и улыбнулась
поверх бокала. - “Вы мне не командир.”

“Сегодня командир.” - Жан расстегнул кюлоты и от-
бросил их ногой, и Луиза, которая видела это уже сотни

раз, все равно на мгновение забыла, что собиралась ска-
зать. Природа, мадемуазель и месье, отмерила Тухлому

Жану многое довольно скупо - терпение, кротость, сон по

ночам. Комплименты, правда, он говорить умел, и еще
как: редко, коротко и всегда так неожиданно, что у Луизы
подкашивались колени. Взять хотя бы тот маскарад в
Версале, когда на них глазел весь двор, а он шепнул ей:
“Мне плевать. Сейчас меня волнует только одна пара
прекрасных глаз, которая смотрит на меня”. Но в одном
природа явно расщедрилась сверх всякой меры. Если бы

в Версале устраивали состязание на эту тему, Жану при-
шлось бы вручать приз заранее, а остальным участникам

- разойтись по домам и не позориться.
“Mon Dieu, какая дерзость.” - Луиза, наконец, обрела

дар речи и нарочито медленно оглядела его с ног до го-
ловы. - “Теперь я понимаю, отчего вам так тесно в вене-
цианских мешочках. Лавочнику с Сент-Оноре, верно,

пришлось шить на заказ? Из целого быка?”

“Из двух.” - Жан забрал у нее бокал, поставил на тум-
бочку и навис над ней. - “На колени.”

“Ах, вот как? А “пожалуйста”?”
“Пожалуйста - для гостей. На колени, Луиза.”

Она встала на колени посреди постели - медленно, на-
рочно, глядя ему в глаза, - и прошептала:

“Вы ужасный тиран, месье. Хуже Трюффо.”

“Трюффо удрал в чепце. Я никуда не удеру.” - он намо-
тал ее черные волосы на кулак, не больно, но крепко, и

притянул ее к себе. - “Вот так. Нет, не торопись. Мед-
ленно. Я сказал - медленно.”

Он командовал ею, как Ульрих ротой - коротко,
властно, без лишних слов, и Луиза, которая никому в
жизни не позволяла собой командовать, ни отцу, ни ко-

ролю, ни черту лысому, подчинялась с таким удоволь-
ствием, что сама себе удивлялась. “Сюда.” - и она повора-
чивалась. “Выше.” - и она поднималась. “Смотри на

меня.” - и она смотрела, хотя глаза закрывались сами.

Когда он, наконец, вошел в нее, она вскрикнула и вцепи-
лась зубами в подушку, а он, не останавливаясь, накло-
нился к самому ее уху и прошептал:

“Что, мадемуазель, сдаетесь?”
“Ни-ко-гда...” - выдохнула она по слогам, в такт. -
“Мушкетов... много... но этот... мой...”
Жан расхохотался так, что сбился с ритма, и это был,

пожалуй, единственный раз за ночь, когда ей удалось пе-
рехватить командование. Впрочем, ненадолго.

Под утро, когда за окном запели первые птицы, Луиза
лежала у него на груди и водила пальцем по рубцу на его
щеке, от скулы до уголка губ.
“Знаешь, что я подумала?” - сказала она сонно. -
“Когда ты сделаешь мне предложение - то, которое “при
свидетелях, с кольцом”, - я тоже скажу тебе “на колени”.”
“Хм. Я встану.” - сказал Жан, не открывая глаз. - “Один
раз. Для истории.”
“А потом?”
“А потом - как сегодня.”
Она засмеялась ему в шею, и они уснули - в первый раз
за много месяцев спокойно, без ножа под подушкой.
Разбудил их Люсьен. Он ворвался в спальню без стука,

не обращая внимания на то, что Луиза едва успела натя-
нуть на себя простыню, - бледный, запыхавшийся, с чем-
то черным в руке.

“Жоспен пропал.”
Жан сел в постели так резко, будто его ударили.
“Что значит пропал?”
“Вчера вечером пошел на площадь Мобер, - говорить,
как всегда. Вы же сами ему разрешили, место проверили.

Обещал вернуться к полуночи. Не вернулся. Я думал, за-
гулял на празднике, с ребятами в “Плешивом лобке”... А

утром на Мобере нашли вот это.” - он протянул шляпу с

пером. Ту самую, которую Жоспен когда-то стащил у Лю-
сьена и которую так и не вернул. Перо было сломано.

Поля - в грязи. - “И бочку, на которой он стоял. Перевер-
нутую. А рядом на мостовой кто-то стер подошвой мело-
вое пламя.”

В комнате стало очень тихо.
“Твою ж мать.” - сказал Жан. Тихо, ровно, без единой
интонации. И Луиза, которая знала его лучше всех на
свете, поняла по одному этому голосу, что их счастливая
весна кончилась.
К полудню на ноги был поднят весь Двор чудес. Люди
Ульриха прочесывали Латинский квартал от Мобера до

Сен-Жак, Черный Князь тряс скупщиков краденого и хо-
зяев притонов, Дени с Арно обходили кабаки. Луиза си-
дела в кабинете отца, вцепившись в шляпу Жоспена, и не

плакала только потому, что на слезы не было сил.
Шелкопряд принес Пупетт Биби. Крыса долго нюхала
шляпу, водя розовым носом по полям, потом пискнула,
спрыгнула на мостовую у ворот и рванула к Моберу -

Шелкопряд с Люсьеном еле поспевали за ней. На пло-
щади она покрутилась у перевернутой бочки, обнюхала

мостовую, провела их до улицы Галанд, потом вниз, к
Сене - и остановилась у решетки старого водостока над

самой водой. Посидела. Пискнула жалобно. И села на зад-
ние лапки, растерянно поводя носом.

“Дальше вода.” - сказал Шелкопряд. - “Вода все запахи

смывает. Но она взяла след, Люсьен! Взяла! Дайте мне не-
делю, и мои мальчики и девочки пройдут по этим трубам

до самого моря, если надо.”
“Недели у нас нет.” - Люсьен сжал кулаки.
К вечеру на Двор чудес снова явился Антуан. На этот
раз без кадила и без траурной ленты, зато со Сливой и
еще пятком червей, перемазанных землей по самые
брови.
“Слыхал я, Жан, слыхал. Беда у вас, беда.” - Склепный
Стратег снял шляпу и прижал ее к груди. Голос у него был
непривычно тихий, почти сочувственный. - “Мальчонка
ваш, говорунчик. Жалко. Очень его в народе любили, я

сам слушал пару раз - смешно чешет, шельмец, про пе-
туха особенно.”

“Ближе к делу, Антуан.”
“А дело такое.” - Антуан понизил голос. - “Наверху вы
его ищете, это правильно. А под землей кто искать будет?
Под Парижем, Жан, второй Париж. Каменоломни,
склепы, старые ходы, водостоки, подвалы - и все это друг

с дружкой связано, как кишки у покойника. Если маль-
чонку спрятали внизу - а коли крыса ваша след у водо-
стока потеряла, так, значит, внизу, - то наверху вы его не

найдете никогда. А мои черви там как дома. Мы там,

можно сказать, и живем, хе-хе.” - он перекрестился по-
чему-то снизу вверх и тут же добавил: - “Аве Сатанас.”

Жан смотрел на него долго, не мигая. Потом кивнул.
“Сколько?”
“Обижаешь!” - Антуан даже отшатнулся. - “Какие

деньги? Мы ж соседи. Ты нам кладбище оставил, нало-
гами не душил, ящичек вон доверил - а это, знаешь ли,

честь. Черви добро помнят. Мы мальчонку найдем, Жан.

Живого найдем. Темный владыка мне еще ночью шеп-
нул, что он живой. Он мне всегда правду шепчет.”

“Спасибо, месье Антуан.” - Луиза вышла на крыльцо, и
голос ее дрогнул. - “Я... Я не забуду.”
“И не надо забывать, мадемуазель, не надо.” - Антуан
поклонился ей низко, как вчера, и снова показал свои
три зуба. - “Слива! Собирай ребят. Начнем с Мобера, со
старых ходов под Сен-Жюльен. Лопаты, факелы, веревки.
Шевелись, шаромыжка, это тебе не могилы стеречь!”
Черви ушли в сумерки, и через час Луиза видела из
окна, как над Сеной, у Сен-Жюльен-ле-Повр, движутся
под землей огоньки - слабые, дрожащие, будто кто-то со
свечой бродит по подвалам. Она смотрела на них до тех
пор, пока они не погасли.
Записку принесли около полуночи.
Ее никто не приносил - вернее, никто не видел, как ее
принесли. Ульрих, обходя посты, нашел ее приколотой к
воротам поместья обычным сапожным шилом - прямо
поверх мелового пламени, которое кто-то нарисовал на
створке еще весной. Листок был сложен вчетверо и запе-

чатан красным сургучом без оттиска. Жан сорвал печать
и развернул бумагу. Пробежал глазами. Передал Луизе.
“Мальчишка жив. Пока. Печати комитета - все до
одной - в обмен на него. Арлекина придет одна. Место и

время узнает позже. Если придет не одна - получит маль-
чишку по частям, как получил свою подругу Александре.

Если будет медлить - тоже.”
Подписи не было.
Луиза прочла один раз. Потом второй. Потом третий.
Жан, стоявший рядом, видел, как кровь медленно уходит
с ее лица - сначала со щек, потом с губ, пока лицо не
стало белым, как у Лауры в зеркальном ящике.
“Луиза?”

Она не ответила. Она смотрела не на слова. Она смот-
рела на буквы. На заглавную “М” в слове “Мальчишка” - с

завитком внизу, похожим на бантик. На точки над “i” во
французском “Arlequine” - не точки даже, а крошечные
кружочки, пустые внутри, как колечки. На то, как буква
“р” ныряла хвостиком под строку и закручивалась там
петлей. Она знала эти завитки. Она знала эти колечки.

Она тысячу раз видела их в детстве - на записках, подсу-
нутых под дверь спальни, на карточках, приколотых к бу-
кетам, на полях молитвенника, где одна маленькая де-
вочка рисовала карикатуры на гувернантку и подписы-
вала их, ставя над каждой “i” вот такой же кружочек. Гу-
вернантка била ее за это линейкой по пальцам. Девочка

все равно ставила кружочки. Всю жизнь.
Луиза медленно опустилась на ступеньку крыльца, не
выпуская записку из рук.

“Луиза, что с тобой? Что там?” - Жан присел перед ней
на корточки, взял ее за плечи.
“Этого не может быть.” - прошептала она. Губы у нее

почти не двигались. - “Этого просто не может быть. Я ви-
дела ее в петле. Я слышала, как они кричали... Я видела

могилу... Жан, я видела ее могилу.”
“Чью могилу? Луиза!”

Она подняла на него глаза - огромные, черные, совер-
шенно безумные.

“Это почерк Мари.”