Картинка

Полдень шумит по-осеннему сонно.
Вечность пророчат сухие цветы
в окнах-витринах чужого балкона,
чуть приоткрытого от духоты —

для сквозняка с листопадовым вихрем,
что веселился всю ночь во дворе —
где-то шуршало, потом всё затихло —
рваные тучи, рассвет на стекле.

В битой посуде на донышке память —
мутный осадок невольной слезы —
дождь всё очистит. И больше ни грамма?...
Впрочем две рюмки святой простоты

только на пользу пойдут, если сложно,
если задумался над пустотой.
Так что прими, улыбнись — это можно.
Ветер беснуется над головой —

листья от клёна, ограда, скамейки —
вдоль по тропинке рукав от реки
кем-то надорван. Старик в телогрейке
вежливо просит: «Браток, сбереги» —

и на открытой ладони рисует
линию жизни, морщину судьбы.
— Ты, ведь художник? Помянутый всуе?
— Ладно, рисуй, мне с тобой по пути.

— Я сохраню и, возможно, продолжу
всё, что наметил ты вечным пером.
Маленький шрам и царапина — должен?
— Должен, наверное, буду потом

что-нибудь выразить краской и словом
на белоснежно чудесном листе.
Если забуду, придумаю снова —
осень напомнит, подскажет душе.

Холод наружу, тепло по карманам,
линия жизни зажата в кулак.
Я доверяю индейским шаманам
злую бессонницу, просто за так...

Пусть в зеркалах она прячет от Бога
грустную рожу свою — серый лик.
Полдень пропал. Появилась тревога
и в телогрейке какой-то мужик.

Вечер идёт по осенней тропинке —
жёлтые листья, сухие цветы —
что-то прекрасное в этой картинке
памятью стало для светлой мечты.