Сергей Поганкин. глава 32. Лечение зубов 17 века

     Зуб у Сергея разболелся внезапно. Вечером. После ужина. Щи. Каша. Хлеб. Всё как всегда. Он ел. Молча.  А потом — вдруг. Острая боль. Резкая. Горячая. Как игла в челюсть. Снизу вверх. До самого глаза.

Он замер. Ложку опустил. Руку к щеке прижал. Молчал.

Феврония заметила. Сразу.

— Что? — спросила она тихо.

— Ничего, — ответил он. Сквозь зубы.

Она не поверила. Знала его. Видела — боль. Настоящую. Плохую.

— Зуб? — спросила она.

Он кивнул. Молча. Не мог говорить.

Ночью — не спал. Ни он. Ни она.

Сергей метался. На лавке. С боку на бок. Руку к щеке прижимал. Стонал. Тихо. Сквозь зубы. Чтобы не разбудить детей. Чтобы не пугать Февронию.

Феврония вставала. Приносила воду. Холодную. Из колодца. Он полоскал рот. Ненадолго легчало. Потом — снова. Хуже. Сильнее. Глубже.

— Потерпи, — шептала она. — Утром что-нибудь придумаем.

— Не могу, — хрипел он. — Не могу терпеть. Режь. Рви. Что хочешь.

Она крестилась. Молча. Беспомощно.

Утром — послали за травницей. Марфой. Той самой. Старой. Сухой. С руками в бурых пятнах. С мешком трав. С заговорами.

Марфа пришла. Посмотрела на Сергея. Покачала головой.

— Запустил, — сказала она. Тихо. — Долго терпел?

— Терпел, — ответил Сергей. Сквозь зубы.

Марфа достала из мешка пучок сухих трав. Белена. Лук-порей. Семена. Ещё что-то. Пахучее. Горькое. Дымное.

— Садись, — сказала она. — Будем окуривать.

Сергей сел. На лавку. У окна. Голову запрокинул. Рот открыл. Ждал.

Марфа подожгла травы. В глиняной чашке. Дым пошёл — густой, едкий, серый. Она накрыла его воронкой — из бересты. Скрученной. Туго. И направила дым прямо в рот Сергею. На больной зуб.

Сергей закашлялся. Глаза заслезились. Дым ел горло. Но боль — на миг — отпустила. Тихо. Слабо. Как будто зуб испугался. Как будто червь внутри притих.

— Помогает? — спросила Марфа.

— Немного, — ответил Сергей. Хрипло.

— Ненадолго, — сказала Марфа честно. — Червь вернётся. Он не уйдёт. Он глубже сядет. Завтра хуже будет.

Она помолчала. Посмотрела на Февронию. Потом на Сергея.

— Рвать надо, — сказала она тихо. Просто. Как всегда.

Сергей замер. Смотрел на неё. Долго. Молча.

— Рви, — сказал он. Тихо. Твёрдо.

Марфа позвала цирюльника. Федьку. Кривого. С щипцами. С клещами. С чем-то ещё — железным, тёмным, страшным.

Федька пришёл. Пьяный. Слегка. Как всегда. Руки — твёрдые. Глаза — мутные. Но зубы рвал хорошо. Все шли к нему. Потому что больше не к кому.

— Садись, — сказал Федька Сергею. Коротко.

Сергей сел. На лавку. Спиной к стене. Голову запрокинул. Рот открыл.

Феврония стояла рядом. Бледная. С иконкой в руках — маленькой, медной. Николая. С молитвой на губах. Тихой. Беззвучной.

Федька подошёл. Наклонился. Заглянул в рот. Присвистнул.

— Хорош зуб, — сказал он. Уважительно. — Крепкий. Глубоко сидит. Помучаешься.

— Рви, — сказал Сергей уверенно.

Федька взял щипцы. Железные. Тяжёлые. Холодные. Он не мыл их. Никогда. Зачем? Всё равно кровь. Всё равно боль. Всё равно все умирают.

Он зажал зуб щипцами. Крепко. Туго. Изо всех сил.

— Держись, — сказал он.

И — рванул.

Сергей закричал. Громко. Страшно. Как зверь.

Боль была невыносимая! Красная. Горячая. Как огонь. Как нож. Как всё сразу. Она шла от челюсти — в голову. В глаза. В самое нутро. В душу.

Он рванулся. Инстинктивно. Руками за щипцы. За Федьку. За что-то. Лишь бы прекратить. Лишь бы остановить. Лишь бы не было этой боли.

Но Федька — держал. Не отпускал. Не давал сорваться. Знал своё дело. Проклятое. Нужное.

— Ещё раз, — сказал он. Сквозь зубы.

И — рванул снова.

Зуб хрустнул. Хряснул. Пошёл. Криво. Тяжело. С корнем. С кровью. С куском чего-то ещё — живого, больного, чужого.

Федька вытащил его. Посмотрел на свет. Кивнул.

— Хорош, — сказал он. — С корнем. Теперь легче будет.

Сергей сплюнул кровь. На пол. Много крови. Красной. Густой. Тёплой. Своей.

И — почувствовал пустоту. Дырку в челюсти. Языком — дырка. Большая. Глубокая. Пустая.

Но боль — ушла. Та боль. Страшная. Вечная. Которую терпел днями. Ночами. Неделями. Ушла. Тихо. Сразу. Навсегда.

Он откинулся на стену. Закрыл глаза. Дышал тяжело. Ртом. Кровью.

Феврония подбежала. Прижала к себе. Платок к губам. Холодный. Мокрый.

— Тише, тише, — шептала она. — Всё. Всё. Хорошо.

Он молчал. Дышал. Слушал её голос. Её руки. Её тепло.

Потом — лежал. Долго. На лавке. В горнице. Тихо. Темно. Только свеча. Только лампада. Только Феврония рядом.

Он не говорил. Не мог. Рот — болел. Дырка — ныла. Но та боль — не та. Не страшная. Не вечная. Терпимая. Живая.

Феврония сидела рядом. С шитьём. Молча. Как всегда. Смотрела на него. Тихо. С тревогой. С любовью. С чем-то ещё — глубоким. Бабим.

— Больше не болей, — сказала она тихо.

— Не буду, — ответил он. Хрипло. С дыркой во рту.

Она улыбнулась.

Ночью — спал. Первый раз за много ночей. Крепко. Глубоко. Без боли. Без стона.


В XVII веке медицина была двухслойной: для богатых — лекари-иностранцы и Аптекарский приказ, для всех остальных — знахари, травы и молитвы. И то, и другое уживалось бок о бок.

Зубы: самое страшное испытание.

Зубная боль считалась мукой, от которой не было надёжного спасения. Стоматологии как науки ещё не существовало.

Причиной боли считали «зубного червя» — он будто бы точил зуб изнутри . Бороться с ним пытались по-разному:

Дым и огонь: Самым «продвинутым» методом было поджечь семена белены или лука-порея и направить дым через воронку прямо на больной зуб. Считалось, что «червь» не выдержит и выйдет .

Заговоры и молитвы: Единственным святым, «отвечавшим» за зубы, был Антипа Пергамский. Ему молились при нестерпимой боли .

Дуб: Больным советовали грызть кору дуба или носить её в ладанке, вымочив в родниковой воде. В коре есть дубильные вещества, которые действительно на время снимают воспаление дёсен, так что это было не самым бессмысленным занятием .
Девясил: Корень девясила жевали от зубной боли .

Радикальный метод: Если ничего не помогало — «зубоволочение». Этим занимались цирюльники, коновалы и знахари. Рвали зубы без обезболивания, в лучшем случае — после чарки водки или настоя белены .