Разве

Отпусти его с богом, хотя он паскудный затейник,
Эх, свинца бы в сотейник, да пулю в догонку отлить!
Но ведь мы же прощаем, даруя свободу, стращаем,
А такой гандибобер тебя и меня не простит.

По каким ещё улицам жизни разбросаны камни?
У каких постаментов свидания любимых связать?
Та брусчатка таких ещё носит, носила и просит
Не споткнуться, да подбородок не задирать.

Мне те лица не снятся, да век их и вовсе не видеть.
Нет, не всех расстояний заметит грядущий предел.
Кое-кто на пределе возможности лямку дотянет.
Ну зачем мне глаза этих лгущих на совесть людей?

Торопилась душа, а я знаю когда-то — отмучусь
По булыжникам, стёртым ногами, железом копыт.
Я их гладил руками и видел, какие там раны.
Нет, не с тех пьедесталов нам лживые речи в надрыв.

Сколько лет нам ещё? Сколько те уже поотмечтали?
Каждый в небо глядел, но не каждый свободу узрел.
Мне которых не жаль — от них только одни оправдания.
На прощание — ни капли дождя и не пролитой крови из тел.

Вот ведь видишь лицо — и не веришь ему в одночасье.
Лживость глаз, но зачем его мать родила?
Не виновна, а значит, числом он не вышел для счастья
Или это она появилась на свет неспроста.

Вроде всё так. Ну а как по-другому, по факту?
Лёд на душе или таящий где-то ледник.
Я не могу там хранить, запирать свои мысли.
Можно, конечно, если меня истребить.

Нет уж, сейчас только здесь начиналось.
Чем всё закончится — этот вопрос не к себе
И не к Нему, ибо даже что в прошлом осталось,
От сотворения мира до смертных одров за грехи.

Я не старею, но тело исходит усталостью.
Что-то во всём этом страшное, тайное есть.
И покатились приметы, цитаты и праздности —
Свет встречных глаз или тьма за слезами ресниц.

Что тут скорбеть, что тут скоблить эту шкуру?
Всё, что прошло, то для личного счастья урок.
Все мы по-своему испепеляем советы, заветы.
Где бы ещё запастись нам терпением впрок?

Меж вековыми, видавшими всякое вдоволь,
В голову мне всё приходят такие слова:
Строить, писать, убивать и любить мы умеем.
Разве нам Бог завещал вместе с ним умирать?