После

После желания показать: «Смотри, как могу писать!» —
захотелось тишины, заточения, ночи,
отсутствия случайных глаз на коже
стиха, который, как и я сам, тонкокожий,
любящий не грызущую горизонт перспективу,
а две стены с книжками, подпирающими корсетом спину,
шубу тёплую из одних только норок,
в каждой из которых — орехи, семечки и пара рюмок.

Когда сердце, повиснув грешником на столбе, застывает безмолвно,
требуется глоток воды огненной или адского пойла.
Так яд отжитое возвращает на старые рельсы,
бессмысленно продлевая жизнь машинисту,
поезд которого пролетел свою станцию,
но теперь поздно уже, да и незачем возвращаться.

Там молодые побеги превратились в дубы,
девочки позабыли, как прыгать через резинку.
Школа на старом месте, но вернуться туда — словно сдуть пыль
и в обратную сторону запустить пластинку,
когда уже и сам граммофон выглядит пережитком.

Ночь не баюкает - бьёт по башке колотушкой:
«Е-щ-ё о-д-и-н д-е-н-ь п-р-о-ж-и-т з-р-я!»
В пропасть сорвался всякий, желавший стать лучше,
мой паспорт, как ладана чёрт, боится календаря:
внутри всё те же семнадцать, а на бумаге — математическая брехня.

Осень — последняя нота в годичном концерте,
жёлтое солнце среди красной листвы
смотрит, как злой кондуктор, требующий билеты
за то, что увозит молодость. И ты среди мест пустых
оглядываешься: «Мама, мама!»
Выжгите из меня эти сны!