Сергей Поганкин. глава 26. Новгород

Великий Новгород

Новгород встретил их шумом. Не псковским — другим. Громче. Гуще. Жарче. Как будто сам воздух здесь был плотнее, насыщеннее — дымом, речью, товаром, деньгами. Яким вцепился в отцовскую руку — не от страха, от избытка. Слишком много всего сразу. Глаза разбегались. Уши глохли. Ноги не знали, куда ступать.

Псковитяне говорили просто: «Новгород». Или — «Великий». С уважением. С завистью. Немного с обидой — бывшая столица, бывшая вольница, бывшая сила. Теперь — под Москвой. Тише. Смирнее. Но всё равно — Новгород.

Иностранцы называли его по-своему. В старых книгах — «Ногардия», «Ногардие». В ганзейских грамотах — «Новгард». Скандинавы — «Хольмгард» — «островной город». Немцы на торгу говорили коротко: «Nowgorod». И добавляли: «Gross». Большой. Великий.

А русские купцы из других городов говорили с почтением: «Господин Великий Новгород». Даже сейчас, после Москвы, после шведов, после всего — «господин».

Что увидел Яким

Он увидел Волхов. Широкий. Мутный. Быстрый. Не как Великая во Пскове — та течёт спокойно, величаво. Волхов — несётся. Будто спешит. Будто знает: нельзя медлить. Нельзя останавливаться. Нельзя быть тихим.

Он увидел Кремль — Детинец. Каменный. Толстый. С башнями — высокими, круглыми, с шатрами. Не как псковский Кром — тот приземистый, тяжёлый, вросший в землю. Новгородский — вверх. К небу. К славе. К прошлому, которое не отпускает.

Он увидел Софийский собор. Огромный. Белый. С золотым куполом. С вратами — тяжёлыми, бронзовыми, с литьём. С иконами внутри — древними, тёмными, чудотворными. Яким остановился. Замер. Смотрел снизу вверх. Долго. Молча. Как отец — на цену. Как мать — на икону. Как все — на чудо.

А рядом — Торг. Не псковский — шире. Больше. Громче. Лавки — в несколько рядов. С навесами. С товаром. С людьми. С речью — русской, немецкой, шведской, татарской. С криком. С торгом. С жизнью.

Чего не было во Пскове

Яким видел то, чего не видел дома.

Шведский двор — особый. Огороженный. С воротами. С караулом. Там сидели иноземцы — шведы, немцы, прибалты. Торговали особым товаром: сужно аглицкое, камка, отлас, бархат, тафта. Иглы — тысячами. Жемчуг. Соль. Сельди. Вина. Пряности — перец, корица, гвоздика. Яким нюхал этот воздух — пряный, чужой, сладкий. Голова кружилась.

Металл — медь, железо, олово — привозили из Швеции через Новгород. Здесь он был дешевле, чем во Пскове. Ножи, замки, подковы, гвозди — всё это лежало на Торгу горами. Сергей щупал железо. Смотрел на излом. Кивал. Запоминал.

Мера — другая. Новгородский четверик — больше московского в полтора раза. Хлеб мерили им. Зерно. Крупу. Сергей сразу понял: тут счёт иной. Не как во Пскове. Не как везде. Свой. Новгородский.

Как он помогал

Яким не сидел без дела. Сергей не позволял.

— Держи, — говорил он, суя сыну мешок с образцами льна. — Неси. Не урони.

Яким нёс. Тяжело. Двумя руками. Прижав к груди. Как сокровище. Как жизнь.

— Смотри, — говорил отец, останавливаясь у лавки. — Вот лён. Немецкий. Вот — наш. Псковский. Чем отличается?

Яким смотрел. Щупал. Нюхал. Не знал.

— Немецкий — мягче, — говорил Сергей. — Наш — крепче. Для паруса — наш. Для одежи — их. Запомни.

Яким запоминал.

— Считай, — говорил отец, когда приказчик выкладывал деньги. — Сколько? Проверь.

Яким считал. По палочкам. В уме. Губы шевелились. Пальцы загибались. Ошибался. Краснел. Считал снова.

— Верно, — говорил Сергей. Коротко. Без похвалы. Без улыбки. Просто. Верно.

И этого было достаточно.

Письмо

Вечером — на постоялом дворе. Свеча. Перо. Бумага — серая, плотная, дорогая. Чернила — в маленькой чернильнице. Свои.

Яким сел писать. Первый раз — сам. Без отца. Без подсказки. Матери.

Он думал долго. Смотрел на свечу. На перо. На бумагу. Не знал, как начать. Как сказать. Как написать то, что чувствовал.

Потом — начал. Криво. Медленно. Старательно.

«Государыне моей матушке Хавронье Мироновне сынишко твой Якимко благословения просит и много челом бьёт.»


Он остановился. Перечитал. Правильно? Так учил отец Спиридон. Так пишут грамоты. Так надо.

«Живы мы с батюшкой. До Новгорода доехали благополучно. Дорога была трудная — снега глубокие, морозы крепкие. Но Бог миловал».

Он снова остановился. Подумал. Добавил.

«Новгород велик зело. Больше Пскова. Торг шумный. Люди всякие —русские, немцы, шведы. Товару много всякого. Батюшка торгует. Я ему помогаю —ношу, считаю, смотрю. Учусь».

Он посмотрел на написанное. Не то. Мало. Не сказал главного.

«Матушка, я скучаю по тебе. И по Ивану. И по дому. Скоро вернёмся. Батюшка говорит — как дела сделаем. Я слушаюсь его. Не балуюсь. Ем хорошо. Сплю хорошо. Молись за меня».

Он замер. Смотрел на эти слова. Сердце сжалось. Мать. Далеко. Дома. Ждёт. Молится. Плачет тихо. Про себя.

«Остаюсь  сын твой покорный Якимко. Челом бью».

Он поставил точку. Долго смотрел на точку. Потом сложил грамоту. Заклеил. Спрятал за пазуху. К сердцу. К иконке на шее. Тёплой. Медной.

Ночь

Ночью Яким не спал. Лежал на лавке. Укрытый полостью. Рядом — отец. Сопит. Устал. Спит.

Яким смотрел в потолок. Думал. О Новгороде. О Торге. О немцах. О словах отца. О письме матери.

Он понял одно: мир больше, чем Псков. Больше, чем дом. Больше, чем двор. Мир — огромный. Шумный. Разный. И он — Яким Поганкин — часть его. Маленькая пока. Но — часть. Своя.

Он закрыл глаза. Уснул. С мыслью о матери. О доме. О том, что будет завтра. В Новгороде. С отцом. С собой.


Письмо Якима не летело само по себе. Его везли ямщики — по почтовому тракту, который проходил через Новгород — Псков — Ригу. Ямщики гнали день и ночь, меняя лошадей на станах. По указу они должны были проезжать по 7 вёрст в час летом и по 5 осенью и зимой.
 
Но не всё было так гладко. Почта ходила неаккуратно. В 1684 году рижская почта опаздывала на три-пять дней против положенного. Если путь заметало снегом или дороги размывало — задержки были обычным делом.
 
Сколько стоило
 
Отправить письмо из Новгорода во Псков стоило недорого. Известно, что пересылка письма из Москвы во Псков обходилась в 8 копеек с золотника. Из Новгорода — ещё дешевле.

 Яким написал письмо. Отдал его отцу. Сергей знал, как отправить. Через почтовый двор. Или с оказией — с знакомым купцом, который ехал во Псков. Так было надёжнее — письмо не потеряется, не затеряется на почте.
 
Феврония получила его через несколько дней. Развернула. Прочитала кривые буквы сына. Заплакала. Тихо.
 
А Яким — ждал. Каждый день. Ответа. От матери. Из Пскова. Из дома.

Историческая справка: Великий Новгород в XVII веке — второй по значению торговый центр России после Москвы. Иностранцы называли его «Новгард», «Хольмгард», скандинавы — «островной город». Новгородский торг был крупнее псковского; на шведском дворе продавали сукна, бархат, жемчуг, иглы, соль, сельди, пряности, вина. Металлы (медь, железо) шли через Новгород из Швеции. Новгородский четверик (мера) был в 1,5 раза больше московского. Сыновей купцов с 12 лет брали в поездки, учили считать, смотреть товар, вести дела. Письма писали по формулам: «государыне моей матушке», «сынишко твой благословения просит», «челом бью».