Дело о двух голодах

---------------------
ДЕЛО О ДВУХ ГОЛОДАХ

Жалоба Чрева на привилегии Гортани

---

Пролог

В приёмной грехов

В приёмной было тесно.

Гнев ходил из угла в угол.
Зависть читала чужое дело.
Тщеславие поправляло воротник
в чёрном стекле выключенного окна.

Уныние сидело отдельно
и заранее знало,
что очередь не дойдёт.

У двери
стояло Чревобесие.

Большое.
Заметное.
С виноватым животом.

Его узнавали сразу.

— А, этот.

От него отворачивались.

И только один посетитель
прошёл без очереди.

Стройный.

Безупречно одетый.

Пахнущий кофе,
ванилью,
дымом дорогого дерева
и чем-то таким,

чему простые люди
не знают названия,

но почему-то сразу чувствуют цену.

— Простите, —
сказало Чревобесие, —

а это кто?

Секретарь поднял глаза:

— Гортанобесие.

— Так оно тоже сюда?

— Формально — да.

— А почему без очереди?

Секретарь пожал плечами:

— У него бронь.

---

I

Жалоба

Вх. № 7/ЧГ

В Палату рассмотрения страстей,
Отдел меры,
Сектор пищи, желания
и добровольного рабства.

От Чревобесия,

многократно осуждённого,
публично высмеянного,
изображаемого преимущественно
с жирными пальцами,
расстёгнутой пуговицей
и костью в руке.

ЖАЛОБА

на неравное отношение
к двум разновидностям
одной страсти.

Настоящим заявляю:

когда я заставляю человека
съесть шестую котлету,

все понимают:

грех.

Когда я шепчу:

ещё кусок,

ещё ложку,

доешь,

не оставляй,

возьми добавку,

мне говорят:

— Стыдно.

— Неумеренность.

— Раб желудка.

— Чревоугодник.

Согласен.

Не спорю.

Но прошу вызвать
второго участника.

Того,

кто не требует шестой котлеты.

Ему достаточно одной.

Если она приготовлена
на правильном масле,

правильным поваром,

из правильного мяса,

с правильной солью,

под правильным соусом,

в правильной тарелке,

при правильном свете,

и желательно так,

чтобы остальные
не сразу поняли,

сколько это стоит.

Он говорит человеку:

— Ты не объедаешься.

Ты просто
разбираешься.

И почему-то

ему аплодируют.

---

II

О внешности обвиняемых

Меня видно.

Вот моё несчастье.

Я тяжёл.

Я оставляю следы:

тарелки,

крошки,

одышку,

сонливость,

пятно соуса,

расстёгнутый ремень.

Моё поражение
можно измерить глазами.

Гортанобесие
устроено умнее.

Оно может жить
в худом человеке.

В очень худом.

В человеке,
который никогда
не берёт добавки.

Он просто три часа
выбирает ресторан.

Двадцать минут
нюхает чай.

Знает,

на каком склоне
рос виноград,

какой рукой
собирали лист,

сколько дней
вызревал сыр,

какой температуры
должна быть вода,

и почему ложка
не имеет права касаться
такого-то сорта икры.

Я, конечно, груб.

Но хотя бы
не называю свою жадность

образованием.

---

III

О превращении страсти в культуру

Раньше говорили:

— Не живи ради еды.

Теперь говорят:

— Гастрономический опыт.

— Авторская кухня.

— Культура вкуса.

— Осознанное потребление.

— Дегустационный сет.

— Путешествие через текстуры.

Я ничего не имею
против повара.

Повар трудится.

Хлеб прекрасен.

Вино имеет запах земли.

Яблоко умеет быть
лучше многих речей.

Но я прошу суд
обратить внимание

на удивительный момент,

когда благодарность за вкус

незаметно становится

поклонением вкусу.

Когда человек
уже не ест прекрасное —

он требует,

чтобы прекрасное
обслуживало его рот.

---

IV

Гортань входит в зал

Гортанобесие поднялось.

Спокойно.

Даже немного печально.

— Начнём с того, —
сказало оно, —

что мой коллега
всегда завидовал форме.

Он приходит
с тазом оливье.

Я прихожу
с блюдом размером
с ладонь ребёнка.

Он требует много.

Я требую хорошо.

Он не чувствует вкуса.

Я различаю.

Он пожирает.

Я вкушаю.

Он заполняет пустоту.

Я ищу совершенство.

В зале
кто-то одобрительно кашлянул.

Чревобесие усмехнулось:

— Видите?

Вот поэтому
я и подал жалобу.

---

V

Свидетель — кусок хлеба

Первым вызвали Хлеб.

Обычный.

Тёмная корка.

Мука на боку.

Никаких рекомендаций шефа.

Хлеб положили
между двумя обвиняемыми.

— Кому ты принадлежишь? —
спросил суд.

Хлеб ответил:

— Голодному.

— А если он гурман?

— И ему.

— А если обжора?

— И ему.

— Тогда в чём разница?

Хлеб помолчал.

— Я не знаю ваших страстей.

Я умею быть пищей.

Это вы

делаете из меня

то благодарность,

то лекарство,

то праздник,

то утешение,

то престиж,

то наркотик,

то доказательство успеха.

Я хлеб.

Не делайте меня
виновным в том,

что вы умеете
строить алтари

даже из мякиша.

---

VI

Свидетель — Голод

Голод вошёл тихо.

Он был очень худ.

Все сразу
перестали шутить.

— Вы знакомы
с обвиняемыми?

— Да.

— С обоими?

— Нет.

Я знаком с пищей.

С ними я встречаюсь
обычно после того,

как меня уже нет.

В зале стало тише.

Голод продолжил:

— Когда человек голоден,

корка хлеба
не нуждается в биографии.

Вода
не рассказывает о минералах.

Картошка
не требует презентации.

Человек ест.

И благодарит.

Но иногда я ухожу,

а рука продолжает тянуться.

Вот тогда приходит Чрево.

Иногда я ухожу,

а язык говорит:

не то.

не так.

недостаточно тонко.

слишком просто.

вчера было лучше.

Вот тогда приходит Гортань.

Меня уже нет.

А они оба

называют себя
моим именем.

---

VII

Чрево возражает

— Вот! —
закричало Чревобесие.

— Запишите!

Я хотя бы говорю честно:

дай ещё.

А он говорит:

дай лучше.

Но какая разница,

если после слова «дай»

человек уже
не умеет ответить:

нет?

Гортанобесие посмотрело
с презрением.

— Огромная.

— Для меню — да.

Для свободы?

Судья поднял голову.

Чревобесие впервые
говорило негромко:

— Вот это
я и хочу выяснить.

---

VIII

О бедной пище

Позвали старика,

который всю жизнь
ел простую еду.

Каша.

Картошка.

Хлеб.

Лук.

Редко мясо.

По воскресеньям — пирог.

— Значит, вы свободны
от гортанобесия? —
спросили его.

Старик засмеялся.

— С чего вы взяли?

Я мог три дня сердиться,

если каша была
не такая, как я люблю.

Мог обидеть жену
из-за пересоленного супа.

Мог сидеть мрачнее тучи,

если пирог подгорел.

Страсти всё равно,

дорогая у неё тарелка

или жестяная миска.

Если твой мир рушится
от неправильного вкуса —

ты уже служишь.

Гортанобесие
отвело глаза.

---

IX

О богатой пище

Тогда вызвали повара.

Он пришёл
в белом кителе.

Руки в ожогах.

Пальцы в мелких порезах.

— Ваше искусство
порождает гортанобесие?

Повар долго думал.

— Скрипка
не виновата в тщеславии скрипача.

Вино
не виновато в пьянстве.

Красота блюда
не требует рабства.

Я могу готовить
три дня,

чтобы человек
за три минуты

почувствовал:

землю,

дым,

лето,

море,

детство.

Разве это грех?

— Нет, —
сказал суд.

— Тогда почему вы здесь?

Повар снял колпак.

— Потому что однажды
я понял:

есть гости,

которые приходят
не встретиться с пищей,

а заставить пищу

снова доказать им,

что они ещё способны
что-нибудь чувствовать.

И сколько бы вкуса
я им ни дал,

следующий должен быть
сильнее.

Вот этого

я приготовить
не умею.

---

X

Тайный договор двух бесов

После перерыва
суду представили документ.

Назывался он:

«Соглашение о разделе человека»

Пункт первый.

Чревобесие отвечает
за количество.

Гортанобесие —
за качество.

Пункт второй.

Если человек
стыдится много есть,

его передают
в отдел изысканности.

Пункт третий.

Если человек
утратил вкус к изысканному,

его можно вернуть
в отдел количества.

Пункт четвёртый.

Стороны обязуются
публично спорить между собой,

чтобы человек думал,

будто выбирает

между пороком
и добродетелью.

Подписи стояли обе.

Чревобесие побледнело.

Гортанобесие сказало:

— Подделка.

Но подпись была его.

Очень красивая.

---

XI

Пост вызывается свидетелем

Пост вошёл
без сурового лица.

Этого никто не ожидал.

Он был спокоен.

— Вы против еды? —
спросил обвинитель.

— Нет.

— Против вкусной еды?

— Нет.

— Против удовольствия?

Пост улыбнулся:

— Почему вы всё время
пытаетесь сделать Бога

врагом яблока?

Я пришёл не затем,

чтобы человек
возненавидел вкус.

Я хочу проверить,

может ли он

отпустить.

Вот и всё.

Если можешь есть — ешь.

Если можешь не есть — не ешь.

Если вкусное пришло — благодари.

Если не пришло —

не превращай день
в похороны.

Мера — не ненависть
к дарам.

Мера —

когда дар

не держит тебя
за горло.

Последние слова
он произнёс

глядя прямо
на Гортанобесие.

---

XII

Гортань защищается

— Но меня создали
для вкуса! —

впервые сорвалось оно.

— Во рту есть сладкое,

солёное,

кислое,

горькое.

Есть запах.

Тепло.

Хруст.

Сок.

Почему человеку
даны различия,

если различать — подозрительно?

Никто не ответил.

Тогда Гортань сказала:

— Почему грубость считается
почти добродетелью?

Почему человек,

который не умеет
заметить вкус хлеба,

иногда гордится этим

так,

словно духовно превзошёл
сам хлеб?

Пост кивнул.

— Хороший вопрос.

Чревобесие
нахмурилось.

Суд записал:

«Возражение принято».

---

XIII

Те, кто гордятся невкусностью

Вызвали человека,

который говорил:

— Мне всё равно, что есть.

Главное — калории.

Еда — топливо.

Пять минут —

и дальше работать.

Гортанобесие спросило:

— Вы свободны?

— Конечно.

— Почему?

— Я не завишу от вкуса.

— А от чего зависите?

Человек посмотрел
на часы.

Телефон.

Ещё раз часы.

— Мне некогда.

— Даже есть?

— Особенно есть.

— Значит, пища
не владеет вами.

Кто владеет?

Человек ничего
не ответил.

Пост тихо сказал:

— Отказ от одного господина

ещё не означает
свободы.

---

XIV

Суд над удовольствием

В зал внесли
клубнику.

Одну.

Красную.

Спелую.

Пахнущую июнем.

Положили на белую тарелку.

— Кто хочет?

Чревобесие первым
подняло руку.

Гортанобесие тоже.

Тщеславие выглянуло
из коридора.

Пост улыбнулся.

Ребёнок,
которого никто не вызывал,

взял ягоду.

Съел.

Закрыл глаза.

Сказал:

— Вкусная.

И убежал.

Все молчали.

Потому что впервые
за весь процесс

кто-то получил удовольствие

и не сделал из него

ни вины,

ни заслуги,

ни философии,

ни фотографии.

---

XV

Обвинительная речь Чрева

Чревобесие поднялось.

Теперь оно
не казалось смешным.

— Я виновато.

Я знаю.

Я беру пищу

после того,

как необходимость закончилась,

и заставляю человека
продолжать.

Я говорю:

ещё.

ещё.

ещё.

Но я прошу
одного:

не оправдывайте моего брата

за то,

что он научился
произносить «ещё»

более красивыми словами.

Его «ещё» звучит:

тоньше,

редче,

выдержаннее,

интереснее,

аутентичнее,

авторское,

фермерское,

сезонное,

неповторимое.

Но иногда

все эти слова

означают одно:

мне мало того,
что уже достаточно.

Вот где мы родственники.

Не в тарелке.

Не в количестве.

Не в цене.

А в слове:

мало.

---

XVI

Гортань отвечает

Гортанобесие долго
не вставало.

Потом сняло
с шеи белую салфетку.

Положило на стол.

— Я тоже виновато.

Но прошу
не казнить вкус.

Я начинаюсь
не там,

где человек чувствует.

Я начинаюсь там,

где без особого чувства

он уже не согласен жить.

Не там,

где хлеб вкусен.

А там,

где обычный хлеб
оскорбляет.

Не там,

где человек знает различия.

А там,

где различия
становятся сословиями.

Не там,

где он ищет прекрасное.

А там,

где прекрасное обязано

каждый вечер

доказывать ему,

что жизнь
ещё достойна его языка.

Голос Гортани
стал совсем тихим:

— Наверное,

я действительно
умело прячусь.

---

XVII

Суд вызывает Свободу

Свобода пришла последней.

Ни худая.

Ни сытая.

Без меню.

Она села
между Чревом
и Гортанью.

— Что делать с ними? —
спросили её.

— Ничего.

— Как ничего?

— Они не исчезнут.

У человека есть живот.

Есть язык.

Есть память вкуса.

Есть удовольствие.

Есть голод.

Есть праздник.

Есть бедность.

Есть стол.

Есть желание.

Вы всё время хотите

убить одну часть человека,

чтобы спасти другую.

А вопрос проще.

Суд наклонился.

Свобода взяла хлеб.

Отломила кусок.

— Кто решает,

когда достаточно?

В зале
не осталось

ни одного
лёгкого ответа.

---

XVIII

Решение

Палата постановила:

Чревобесие
виновным признать.

Гортанобесие
виновным признать.

Обстоятельством,
отягчающим положение первого,

считать грубое принуждение
к количеству.

Обстоятельством,
отягчающим положение второго,

считать способность
маскироваться

под культуру,

эстетику,

изысканность,

знание,

статус,

путешествие,

любовь к жизни

и даже
под умеренность.

При этом:

хлеб не осуждать;

повара не осуждать;

праздник не осуждать;

вкус не осуждать;

радость от пищи
не признавать преступлением.

Особо разъяснить:

грех начинается
не с момента,

когда человеку вкусно,

и не с момента,

когда человеку много.

Он начинается там,

где человек
теряет способность

сказать своему желанию:

довольно.

---

XIX

Особое мнение Чревобесия

Чревобесие
решение прочитало.

Вздохнуло.

— Всё правильно.

Но одно
я всё-таки оставлю
в материалах дела.

Меня люди
узнают сразу.

Это хорошо.

Я безобразно честное.

Когда я прихожу,

ложки гремят.

Пуговицы расходятся.

Живот тяжелеет.

Совесть хотя бы
видит противника.

А мой брат

умеет сидеть
за столиком у окна,

есть три крошечных блюда,

говорить тихо,

вытирать губы
льняной салфеткой

и весь вечер

не выпускать человека

из своей власти.

Так что,

когда в следующий раз

вы увидите меня,

не оправдывайте.

Но если меня нет —

не спешите
считать себя свободными.

---

XX

Ночная трапеза

После суда
все разошлись.

На столе осталось:

полбуханки хлеба,

кусок сыра,

два яблока,

вода.

Чревобесие посмотрело
на хлеб.

Гортанобесие —
на сыр.

Оба промолчали.

Пост налил воды.

Свобода разрезала яблоко.

На четыре части.

Одну взяло Чрево.

Одну — Гортань.

Одну — Пост.

Четвёртая осталась
на столе.

— Кому? —
спросило Чрево.

— Никому, —
ответила Свобода.

— Пропадёт же.

— Возможно.

Чревобесие
с трудом отвело взгляд.

Гортанобесие понюхало яблоко

и тоже
ничего не сказало.

Это был,

вероятно,

первый вечер,

когда оба

не получили всего,

чего хотели,

и мир

не рухнул.

---

Эпилог

Когда стол уже убран

Поздно ночью

человек вошёл на кухню.

Открыл холодильник.

Посмотрел.

Он не был голоден.

Там стоял десерт,

который он очень любил.

Холодный свет
лежал на его лице.

Никто не видел.

Никто бы не осудил.

Он мог съесть.

Мог не съесть.

И вдруг понял,

как редко в жизни
бывает такая чистая минута,

когда между желанием

и рукой

ещё есть место

для тебя самого.

Он закрыл дверцу.

Потом снова открыл.

Улыбнулся.

Отрезал маленький кусок.

Съел медленно.

Было очень вкусно.

И больше
не взял.

На этот раз

ни Чрево,

ни Гортань

не проиграли.

Просто

ни одно из них

не стало хозяином.