Сказание о Лебеди, Бусе, Златогоре, Бояне

ЗАЧИН

Стрелки часов отмеряют время. Тик-так, тик-так.. Маятник качается.. влево-вправо, вправо-влево.., а за ним оборот хода. и мы считаем-минута, час, сутки, год, век.. Сколько событий происходит за это время, которые память человеческая уже не в силах запомнить. Нужно отдать дань уважения тем, кто наперекор времени, по крупицам собирает наше прошлое воедино, то ли в укор, то ли в наставление потомкам. Без труда этих людей мы бы давно позабыли самих себя и стали ничем и никем, существами, которыми можно управлять, дёргать за верёвочки как марионеток, бросать , ломать.. Самое сложное в титанической работе историков, археологов, исследователей, является то, что они должны не утаить от нас выявленную правду о прошлом, не переиначить её по-своему или велению свыше, а донести такой, какой она есть на самом деле. и вот, сквозь грани веков, стала пробиваться она-правда, правда о нашем прошлом, о том, кто мы есть и были..

Степь — травяной океан от края до края: ковыль да полынь, и ветер — единственный хозяин. Ни дерева, ни крыши. Только небо и трава. А посреди степи, на безымянном кургане, стоит каменная баба. Не половецкая — старше, древнее. Лицо стёрто ветрами, но на груди, на каменной плите, высечены руны. Не греческие — свои, славянские. Три знака, и всякий грамотный прочитает: БОЖ.

Каменная баба смотрит на запад. Туда, откуда приходит беда.

У подножия бабы — трое. Старик с белой бородой, в посконной рубахе, подпоясанном сыромятным ремнём. За ним — двое юношей, внуков. Легко вооружены: мечи на поясах, луки за спинами, ни кольчуг, ни щитов. Не воины — охотники, бывшие пахари.

Старик кладёт руку на камень, на руны. Шепчет что-то — ветер уносит слова. Потом поднимает голову и смотрит на восток.

Там, у горизонта, поднимается пыль. Сначала — тонкая полоска, как дым от дальнего костра. Потом — шире, выше, рыжее. Пыль ползёт по степи, как живая. И в пыли — гул. Низкий, ровный, как будто земля гудит.

Тысячи всадников, телег, табунов. Кони, верблюды, женщины, дети, стада. Орда не бежит — она течёт, как река по руслу, о котором забыли, а река вспомнила. Гунны идут на запад. Давно идут — от самых границ Китая, через горы, через Волгу, через аланские земли. Теперь — через антские. Теперь — мимо кургана с каменной бабой, на которой написано БОЖ.

Старик смотрит. Внуки смотрят. Потом старик говорит:

— Ну. Время пришло. Коло отсчитывает свои дни.

И они идут — вниз с кургана, навстречу орде. Не сдаваться — присоединяться. Потому что гунны идут на готов, а готы — враги антов, и враг моего врага идёт рядом.

И пошли трое — старик и два внука — на запад, в гуннском потоке, мимо кургана с каменной бабой, на которой написано имя того, кто уже мёртв, чьё имя в будущем будет забыто потомками, а каменная баба, безмолвная свидетельница эпох, будет стоять в музейном запаснике с так и не расшифрованными рунами.

А навстречу им земли, где на юг и на запад, — готы. Готы снимаются с насиженных мест. Двадцать лет они были хозяева в причерноморской степи — и вот уходят. Одни на запад: через Днестр, через Дунай, подальше от гуннских сабель и стрел. Другие — на юг, в Византию, по договору с императором: империя берёт готов федератами — за землю и хлеб охранять границы. Готы уходят, гунны идут, анты и славяне присоединяются, а степь пустеет и гудит.

И в этом гуле — тихо слышим мы чудом дошедшее до нас наследие седых веков, "Боянов гимн".

I РУСКОЛАНЬ

Там, где нынешний Пятигорск, и где степь поднимается к горам, как волна к скале, там, у подножия гор стоял град Кияр. Не Киев — а Кияр, Киев Антский, старший. Основан за тысячу триста лет до падения Русколани — в те века, когда пращуры Яров пришли от Ирия и поставили первый город у священной горы.

Выше него— снега, ниже — степь, что катится к Каспию, к Тереку, к Кубани. И в этой степи, от Кубани до Дагестана, от Пятигорья до Каспийского взморья, лежали земли антские — Русколань.

Не лесная сторона, не болотная — степная, горная. Кони, отары, караваны. Шёлковый путь проходил здесь: от Китая через Среднюю Азию, через Каспийские ворота, через антские земли — к Чёрному морю, к Понту, к греческим колониям. Бус держал этот путь, и оброк шёл по нему, как вода по руслу: меха, шёлк, кони, железо, золото.

В Кияре-граде жил князь Дажень из рода Белояров. Белояры — древний род, от самой Белой Горы, от первых Яров, что пришли в эти края, когда мир был молод. И было у Даженя восемь сыновей и одна дочь.

Старший — Бус, по прозванию Белояр. Родился в последний день месяца белояра, на закате Дня Сварога, когда над горой вспыхнула зелёная звезда — Чигирь, звезда Завета. Волхвы сказали: «Сей — Побуд, пробуждённый». И назвали его Бусом — тронное имя, какое носили и сакские, и славянские, и аланские князья. Рос Бус — и росла его слава: слово держал крепче меча, волхвовать умел, играть на гуслях — так, что воины плакали, а кони замолкали. Но не кичился: простой был, скромен, в простой одежде ходил, копьё любил больше золота.

Второй — Златогор. Назван в честь Золотой горы Алатыря. Лицом светел, нравом буен. Волхвовать умел так, что и старые волхвы ему кланялись: знал травы и звёзды, мог заговорить реку, отогнать грозу, найти руду в горе по запаху земли. И меч в его руке не знал промаха — выковали ему кузнецы-волхвы клинок из железа метеоритного, небесного. Златогор бродил по горам от Эльбруса до Казбека, от Дагестана до Кубани — учился у каждого народа: у алан — биться верхом, у горцев — лазать по кручам, у степняков — читать следы.

Дочь — Лебедь. Сва-Лебедь. Лицом бела, очами синя, а на губах — песня, от которой волки в горах замолкали. В нартских сказаниях, что потом сложили горцы, её звали по-своему — Сатанай, дочь Солнца и Луны, рождённая в морской пучине и воспитанная у подножия горы. Те же черты: красота, от которой мужчины теряли разум, и мудрость, от которой волхвы приходили советоваться. Лебедь и Сатанай — два имени, два отражения одной княжны в двух эпосах — русском и нартском. И как в нартском сказе Сатанай — мудрая, гордая, так и Лебедь — не тихая красавица, а княжна, чьё слово весило не меньше братнего.

Боян, сын Бусов, ещё отрок. Но уже перебирал струны гуслей так, что старики вспоминали молодость, а девицы забывали имена женихов. В нём было от отца — от Буса, и от дяди — от Златогора: и слово, и меч, и песня. Потом скажут, что Боян — вещий певец, что его песни пророческие. И были правы.

Жили — не тужили. Бус правил: судил по правде, воевал с гуннскими набегами, держал караваны. Златогор стерёг границы: от Кубани до Дагестана, от Пятигорья до Каспия. Лебедь пела, да занималась златоткачеством. Боян учился.

Бус ездил по всем антским землям — и везде его понимали. В те века все славяне от Ильменя до Дуная, от Карпат до Каспия говорили на одном языке — праславянском. Анты на Кубани, словене у Ильменя, венеды у Вислы — все понимали друг друга, как если бы жили в одном граде. Греки говорили по-своему, готы — по-своему, аланы — по-своему, гунны — по-своему. Но между племенами, на торжищах, на караванных путях, на переговорах — звучал праславянский. Не потому что славян было больше всех — а потому что славянские земли лежали посреди всего: между германцами на западе, кочевниками на востоке, греками на юге и лесными народами на севере. Кто хотел торговать — учил славянское. Кто хотел договариваться — находил славянина-толмача.

И был у Буса обычай: каждый год, в день весеннего равноденствия, поднимался он к храму Солнца на горе — к святилищу, что стояло на скалистой вершине, где жрецы наблюдали за восходом и читали звёзды. Храм был древний — построен, по преданию, ещё волхвом Китоврасом. Тридцать секторов, по тридцать градусов, — круг небесный, разделённый на зодиаки. Бус реформировал календарь, упорядочил дни, и оттого звали его Побудом — пробуждающим.

А вокруг Кияра, по степям и предгорьям, стояли городища антские. Не крепости каменные — земляные, с деревянными стенами, с рвами. Но крепкие: при нужде каждое держало осаду. Между ними — курганы: древние, скифские, сарматские, а поверх — антские захоронения. И на некоторых курганах — каменные бабы, стёртые ветрами, с рунами на груди. Не греческие руны — свои, славянские, охранные.

В домах антских — лепная и гончарная посуда: горшки, миски, чаши, кувшины. Стеклянные кубки — египетские, сирийские: по Шёлковому пути везли. Римские монеты — в каждом дому, в кожаных мешочках: на них и торговали, и судили. Женщины носили льняные рубахи, понёвы, пояса с бляхами, фибулы на плечах — бронзовые, серебряные, с зернью и сканью. Височные кольца, браслеты, гривны — на шее. Мужчины — кожаные кафтаны, сапоги, мечи на поясах с литыми бляхами. Пахали: рожь, пшеницу, ячмень, просо. Разводили скот. Пили мёд и брагу, ели конину и рыбу. Вино — привозное, в амфорах: греческое, римское.

Степь гудела. Караваны шли. Горы стояли. Мир был.

Пока не пришли готы.

Готы пришли с севера. Не в одно лето — за сто лет, поколение за поколением. Сначала — корабли с берегов Скандинавии, переплыли Балтику, осели в низовьях Вислы. Потом — дальше: через леса и болота, через Припять и Днепр, через степи и реки, на юг, к морю. Готский историк Иордан называл это место Ойум — земля обетованная, а греки звали Меотида — Азовское море. Тихое, мелкое, тёплое. И вокруг — степь: ровная, бескрайняя, от Дона до Дуная.

Готы осели здесь в III веке — и начали расти. Сначала — набеги. На Боспорское царство, на греческие колонии, на римские провинции. Бораны, готы, герулы — выходили на кораблях через Керченский пролив, грабили побережье, жгли города. Римляне платили дань, откупались, отдавали земли. Готы учились: у сарматов — саблю и стремя, у алан — конный строй, у греков — ремёсла и письмо. К середине IV века готы были уже не разбойники с моря — народ. Военный, железный, организованный, с сильным вождём, объявившим себя королём, некоторые побеждённые им славянские народы называли его Кошем, Кащеем, из-за его бессмертия в битвах и неувядающей силы несмотря на возраст.

Когда Германарих принял власть над остготами, из рода Амалов — древнейшего готского королевского рода — он был уже немолод. Иордан пишет, что прожил он сто десять лет и умер в 375-м. Стало быть, родился около 265-го. К моменту великих походов — ему за семьдесят. Старик. Но лютый.

Походы его шли по двум направлениям. На северо-восток — за пушниной и мёдом, за торговыми путями к Волге и Каме, за золотом Урала. Готские дружины доходили до Оки, до Поволжья, до земель мери и мордвы. Иордан перечисляет племена, покорённые Германарихом: гольтескифов, тиудов, инаунксов, васинабронков, меренс, морденс, имнискаров, рогов, тадзанс, атаул, навего, бубегенов, колдов. Часть — германцы, часть — финно-угры, часть — славяне. Всех — под дань, под воинскую повинность, под готский закон. Эстов на Балтике — тоже: «Умом своим и доблестью подчинил он племя эстов, населяющих отдалённейшее побережье Германского океана». От Балтики до Чёрного моря — всё его. Иордан сравнивает его с Александром Македонским.

На юго-запад — герулов. Жили у Меотийского болота, у Азовского моря. Быстрый, ловкий народ: на конях уходили от любого врага. Но Германарих не гнался — он окружал, прижимал, давил. Герулов разбил, короля их Алариха убил.

Потом — венедов. Иордан пишет: «Венеды, хотя и были достойны презрения из-за слабости их оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться. Но ничего не стоит великое число негодных для войны, особенно когда и бог попускает, и множество вооружённых подступает». Венеды пали. Часть склавенов ушла на север — к Ильменю, в леса. Часть — покорилась.

И вот — держава от Балтики до Чёрного моря, от Дона до Дуная. Готская военная элита поверх десятков племён: славяне, финны, сарматы, аланы, герулы — все под остготским мечом. Все — кроме одного народа. Антов.

II. Война с антами

Анты жили не на северо-востоке, не в лесах и болотах. Анты жили на юге — в Предкавказье, от Кубани до Дагестана, от Пятигорья до Каспия. Горная степь, кони, караваны, Шёлковый путь. И — крепкие городища: земляные стены, рвы, деревянные башни. Не крепости каменные — но осаду держали. И главное: анты были не сборище родов, а союз племён под одним князем. Под Бусом.

Первое столкновение было на западном краю антских земель — там, где степь Причерноморья поднимается к предгорьям Кавказа. Готская конница — тяжёлая, в кольчугах, с длинными копьями — вошла в антскую степь и ждала лёгкой победы, как с венедами. Не вышло. Анты бились иначе: не стеной — наскоком. Конные разъезды, стрелы из луков на скаку, отступление в ложбины, удар с фланга. Готский строй промахивался мимо — и получал стрелы в незащищённые бока.

Бус не выходил в чистое поле с тяжёлой пехотой. Он знал: против железа готов — не выстоять в лоб. Златогор учил антских воинов биться по-степному: засады, ложные отступления, ночные набеги. Готы теряли людей — и не могли найти врага. Степь прятала антов, как море прячет рыбу.

Война шла два года. Ни одна сторона не могла добить другую. Готы были сильнее в открытом бою. Анты — на своей земле, в своей степи, среди своих гор. Германарих, старый лис, понял: здесь нужна не сабля — хитрость.

Германарих послал посольство. Не воинов — старейшин. С дарами: золотом, мехами, готскими мечами. И с предложением: мир. Не подчинение — союз. «Дайте мне жену из вашего рода, — сказал Германарих через послов, — и будет между нами мир. Не дань — родство. Не рабство — союз».

В Кияре собрали совет. Бус молчал — думал. Златогор говорил первым:
— Не верь готам. Их слово — лёд весенний: растает, когда нужно им. Сегодня жена — завтра дань. Сегодня союз — завтра цепи.
Старейшины спорили. Одни — за мир: поля горели, караваны прерывались, женщины устали хоронить мужей. Другие — против: готы не умеют мирить, они умеют брать.
Бус слушал. Потом спросил сестру:
— Лебедь, хочешь ли?
Лебедь молчала. Долго. Потом сказала:
— Я — дочь Белояров. Куда укажет долг — туда иду. Но скажи мне, брат: это мир — или цена?
Бус ответил:
— Это — время. Время купить нам мир, чтобы напасть на гуннов, которые точат сабли и готовят стрелы на востоке. Если я откажу Германариху — он пойдёт на нас всеми силами, и гунны ударят с востока. Два врага — одна смерть. Если соглашусь — у нас будет пять лет тишины. Пять лет — чтобы подготовиться. Лебедь, я не прошу тебя жертвовать собой. Я прошу тебя стать щитом. Временным.
Лебедь посмотрела на брата. На Златогора. На Бояна — отрок стоял у двери, с гуслями, и струны дрожали сами.
— Я пойду, — сказала она.

Германарих не приехал сам. Он послал сына — Рандвера. Молодого, светловолосого, в мать — не в отца. Рандвер был не похож на готов: не жёсткий, не железный. Любил охоту, песни, свирель. Говорил по-славянски — мать его была из венедов, и он с детства слышал оба языка.

С Рандвером ехал ярл Бикки. Гот, но не остгот. Из герулов, что покорились Германариху после разгрома. Невысокий, жилистый, с тонким лицом и глазами, которые видели всё и ничего не выдавали. Германарих держал его при себе: Бикки знал племена, обычаи, языки. И ещё — он умел смотреть, запоминать, а потом давать чёткие ответы относительно слабых сторон врагов. Была ещё одна черта, о которой не знал сам король- это было умение анализировать события и принимать решения не в имя короля, а ради себя любимого. Германарих ценил известные ему качества Бикки выше меча.

Бикки приехал не как воин — как советник. Ему было поручено: доставить невесту к королю, и — смотреть. Слушать. Запоминать. И если будет что запомнить — доложить.

Рандвер приехал в Кияр — и увидел Лебедь. И пропал.

Не в первый день, не в первый час. Лебедь ехала к Германариху как на жертву — с достоинством, без слёз. Но Рандвер ехал рядом — весь путь от Кияра до готских земель, через степь, через перевалы, через реки. Двадцать дней пути. И каждый день — разговоры. Он знал славянские песни. Она знала готские — выучила назло. Он показывал ей звёзды и называл их готскими именами. Она называла славянскими. Оказалось — одни и те же звёзды.

Бикки ехал позади. Смотрел. Молчал. Улыбался.

III. Двор Германариха

Лебедь привезли во дворец Германариха. Дворец — не каменный: деревянный, длинный, с резьбой и лошадиными черепом на столбах. Готский дом знати: очаг посередине, шкуры на полу, оружие на стенах. У входа — столб с вырезанным орлом: готский знак власти.

Германарих сидел на высоком кресле, обложенном мехами. Старик — седой, высохший, но глаза — как угли. В руке — посох с набалдашником из янтаря. Вокруг — дружина: молодые готы, в кольчугах, с мечами. И Бикки — у стены, в тени.

Лебедь вошла. Белое платье, распущенные волосы — по славянскому обычаю невесту ведут с непокрытой головой. Готские воины уставились: такой красоты не видели. Германарих посмотрел — и кивнул. Принял.

Спустя время начался пир.

-Слава королю и новой королеве!-толстый Оззи, старый друг короля, прокричал здравицу и тотчас начал смешить публику изображая сцены из повседневной жизни.
Германарих был задумчив. Его беспокоило будущее его державы, созданной его мечом. Появились христиане-проповедники, вещающие про миролюбие, любовь, и райское счастье, когда все его успехи были связаны с Вотаном-богом войны, с юга зашевелились византийцы, но новый союз с ярлом Русколани, Бусом, обязывает его не воевать против Византии, по крайней мере, сейчас.
Вдруг поднялся с тостом Бикки:
-О мой король, ты уже так стар, как камни в этом очаге, но так же крепок! Слава тебе! Тебе привезли цветок из Русколани, но не завянет ли он в камнях, о мой король? Может быть, этот цветок лучше сорвёт молодой волчонок?
Все затихли. Бикки мог себе позволить перечить королю, но так?!
-Король, в его жилах течёт твоя кровь. посмотри как они молоды и прекрасны! Решать тебе.-Бикки мигом опорожнил кубок и сел. изображая из себя совершенно пьяного человека, но его проницательные с хитрецой глаза то и дело смотрели вокруг, оценивая обстановку.
-Отец, я..-вскочил Рандвер.
Лебедь, смертельно побледневшая, сидела ни жива, ни мертва. Да, за время поездки к королю они успели познакомиться с Рандвером, он был ей симпатичен, и иногда между ними словно какие-то искры пробегали и исчезали в воздухе. Сейчас же она чувствовала смертельную опасность, исходившую от старого короля, который был похож на вдруг взъярившегося вепря. Стоявший сзади неё Воила, посланный братом охранять её, незаметно дал знак находившимся у дверей двум отрокам, которых отрядили к нему в помощь. С виду хмельные, те сразу же вдруг подобрались, напряглись и приготовились при необходимости вступить в схватку.
-Молчать всем!-взревел король.
-Ты, отродье Локи,-обратился он к Бикки:-что-то слишком часто твои речи смазываются ядом! Пошёл вон отсюда! Эй,стража, выкиньте этого змеёныша и поставьте у его дома охрану, утром я решу. что с ним делать! Испортил мне всё настроение!
Стражники подошли к Бикки. подхватили его за руки и потащили прочь.
-Итак, я оставлю тебя, моя жена, меня ждут дела. Всем веселиться! Оззи, старый пердун, покажи моей жене и её спутникам как веселятся у нас, в Готии!-с этими словами Германарих встал из-за стола и удалился.

Оззи, уже изрядно хвативший вина, пролез, задевая всех своим брюхом к королевскому столу, взял бубен у шута, кивнул музыкантам, чтобы подыграли, хотя те и так давно знали весь его репертуар, который уже лет двадцать, а то и поболее ничем не изменился.
Оззи хрипло запел, потрясая в такт бубном:

-Летит по волнам утлая лодка,
 а в ней есть бочонок вина.
 На берегу меня обнимала
 подружка моя, не жена.

 Увидел я вдруг плывущую лодку
 подружке сказал я "Прощай"
 Там в лодке найду свою я находку
 находка разгонит печаль,
 потом мне подарит немного веселья
 и силы врагов победить,
 а после в хлеву мне соломки постелит,
 и меня до утра не будить!

 Подружка сказала "куда ты. любимый,
 я лучший подарок тебе,
 согрею постель я в лютую зиму,
 на стол приготовлю обед"

 Но я уже в лодке с моею находкой
 подружке своей помахал
 "Сегодня меня, а вчера ты другого
 согрела"-я так ей сказал.

 А эта находка, мой винный бочонок
 не сможет мне изменить,
 ведь он деревянный
 и в нём тоже дырка,
 но я из неё могу пить!"

Хохот пьяных гостей сопроводил Оззи.
-Давай Оззи ещё, давай, старик, спой!
Дальше уже понеслось такое, что Лебедь кивнула Воиле и они удалились в выделенные ей покои. Отроки с Воилой встали у дверей, а Лебедь пошла в опочивальню.
Лебедь стояла у открытого окна, смотрела на ночное небо и обращалась к нему, надеясь, что эти звёзды передадут её слова брату:
-Братич, братич, как далеко ты от меня! Мне страшно, братич! Ты говорил мне, что это нужно для спасения земли и народа нашего. Кочевники с востока, обры с юга, а союз с готами даст нам передышку. Но я боюсь, боюсь его, этого лиса Бикки, я боюсь весь его народ..
Вдруг в окно снаружи высунулась голова закутанного в плащ человека. Лебедь вскрикнула и отскочила в сторону, тотчас же в комнату влетели Воила с отроками с мечами в руках. Человек в плаще перелез в окно и открыл своё лицо. Это был Бикки, совершенно трезвый и спокойный.
-Тихо, не шумите — сказал он.
-Но как?-спросила Лебедь:-Ты же был схвачен и посажен под стражу?!
-Стража снаружи моего дома, я внутри, но это мой дом, с моими секретами,-улыбнулся Бикки.
-Лебедь,-продолжил он:-поверь, я не хочу тебе зла, но не хочу и погибели. Наш славный король под старость лет совсем спятил от войн. Он ими живёт, кормится сам и кормит других таких же как и он. Народу нужен новый король, но Германарих устраняет всех, даже сыновей. Он уже поставил стражу у дверей Рандвера, да и у твоих, наверное тоже.
Воила тут же напрягся и выглянул за дверь. Так и есть. В коридоре уже маячили шестеро вооружённых готов. Он закрыл дверь и молча кивнул в подтверждение слов Бикки Лебеди.
-Что дальше?-спросила взволнованная Лебедь.
-Дальше..дальше вы вылезаете в это окно, идёте за мной за городище, там вас ждут лошади. Чем быстрее и дальше вы будете отсюда, тем лучше для вас. Езжайте не домой, а к вашим родичам на север.
-Но это же война?-тихо спросила Лебедь.
-Часом раньше, часом позже, старому Коршуну-Кошу наплевать когда, это он решает. Союзы для ничего не значат. Итак, вы со мной?-спросил Бикки.
-Мы едем!-твёрдо заявила Лебедь. Молчаливый Воила нахмурил брови, что-то ему подсказывало, что вся эта история добром не кончится. Но он дал клятву защищать сестру Буса даже ценой своей жизни и приданных ему отроков. Он молча кивнул.
Они все вылезли в окно, взяв с собой только самое необходимое. По городищу иногда попадались пьяные воины, но они были настолько упиты, что щелчка хватило бы свалить их с ног, да и никому дела не было до идущих с Бикки людей в плащах. Бикки всегда любил тайны, секреты, кого-то приводил, кого-то уводил. Шёл пир.
У ворот, как ни странно, двое стражей даже не пошевельнулись при их появлении. Воила вопросительно посмотрел на Бикки.
-Сонное зелье в вине — сказал тот.
За частоколом в перелеске их и вправду ждали лошади, и ещё один всадник в плаще на чёрном как ночь жеребце.
-Мы не одни?-спросила Лебедь.
-Конечно, это ваш спутник, но если вы не захотите, он поедет другой дорогой, удачи!-Бикки развернулся и пошёл в обратную сторону.
Всадник на жеребце повернулся.
-Рандвер?!-воскликнула Лебедь..

IV Бикки

Бикки не злодей. Он — игрок. Германарих стар, Рандвер — наследник. Бикки хочет быть при том, кто придёт после, королём его, Бикки, не изберут и не примут-он бастард . А Рандвер — мягок, не похож на отца. Если Рандвер ослабнет из-за женщины — его свергнут. И Бикки — с ним. Всё полетит в тартарары, однако есть ещё кое-кто, кто сможет взять и удержать власть. Амал Венд.
Бикки пробрался домой также как и вышел-через тайный проход в стене, завешенный шкурами. О нём знал только он да пара доверенных людей, которые периодически менялись, исчезая так же незаметно как и появлялись.
Вот шкура на стене зашевелилась и вслед за Бикки появился человек в чёрном. Его лицо скрывала берестяная маска с прорезями для глаз и рта.
-Ты послал "хвост" за "птичками"?-спросил Бикки.
-Да, ярл. Как вы сказали. Птички полетели на север.
-Замечательно. Сначала заскочи в старую хижину на римской дороге и передашь это.
С этими словами Бикки отдал человеку в плаще маленький свёрток.
-Скажешь, что «старый коршун летит за добычей, но его встретит волчья стая». Далее отправляйся к Амалу, передай дословно-"Птички выпорхнули из гнезда. Старый коршун начинает охоту."
Человек кивнул и так же ловко исчез как появился. Бикки закрыл потайную дверь на засов. "Бережёного боги берегут"-подумал он.
Бикки поудобнее устроился в своём кресле, похожем на трон-хоть здесь посидеть!, и стал дожидаться утра, но сон и усталость его всё-таки сморили и он задремал.

Утро после пира для многих действительно выдалось тяжёлым. Сотники и десятники с тяжёлыми от похмелья головами пытались растормошить и собрать всех своих вояк, поднимая их пинками и затрещинами. Королю уже донесли о беглецах и он повелел всех собрать на площадь. Проспавшийся, ещё хмельной народ подтянулся к пыльной площади у чертогов Германариха. В центр вышел глашатай.
-Сегодня была совершена подлая измена! Новая королева с наследником Рандвером бежали. Рандвер по велению короля лишается права наследования! Свадьба и договор союза признаётся недействительным! Рандвер и Лебедь признаются изменниками и будут преданы жесточайшей казни!
Толпа зашумела.
-Кроме того, виновные в их побеге будут наказаны!
В центр площади вывели троих. Двое стражников и их десятник. Без оружия. В одних рубахах до колен. Вышел палач.
-За пьянство во время несения стражи, за открытые ворота, куда мог проникнуть враг, за пропуск беглецов Рандвера и Лебеди, виновные наказываются....вином! Король не пожалел каждому по бочонку, раз они так его любят!
Стражники схватили этих троих бедолаг, подвели и привязали к позорному столбу. Затем выкатили три бочонка вина-по одному на каждого. Жертвы завопили и стали молить о пощаде. Сердце старого коршуна ничто не может тронуть-Германарих стоял в окружении телохранителей и смотрел за экзекуцией, для него это была всего лишь мера для воспитания, поддержания страха и послушания.
Жертвам начали вливать вино. Чтобы они не закрывали рты, им зажимали носы и при вдохе в рот вливалась кружка вина. Они уже не сопротивлялись поскольку были пьяны, только вертели головами. У одного уже что-то лопнуло внизу живота от вина, кровавая струя текла по песку между ног, а вино вливали и вливали...
Германарих подал знак. Подбежал советник.
-Где это чёртово отродье Бикки?
-На месте, о мой король!
-Хмм.. И никуда не выходил?
-Стража трезва как стекло, мой король! Они не сомкнули глаз и утверждают, что никто не входил и не выходил.
-Сюда его, сейчас же!
Через какое-то время привели Бикки.
-Я здесь, мой король!
-Где ты был ночью, отродье Локи?
-Спал, выпил хорошо, но мало, вы же меня изволили выдворить под стражу! Ой, а что тут такое?-Бикки сделал изумлённый вид и обратил внимание на мучающихся и умирающих троих бедолаг, привязанных к позорному столбу.
-Урод! Ты мне тут рожицы не строй! Без тебя точно не обошлось!-заорал Германарих
-Всё сплетни и сплошные наговоры!-сделал обиженный вид Бикки.
-Стража! Охранять его! Из дома не выпускать, в дом никого не впускать! Чтобы не сдох, пока я на охоте, приносите ему вино и еду!
Бикки увели. Германарих ещё раз взглянул на толпу, площадь. и , повернувшись к советнику, скомандовал:
-Снарядить погоню! Впереди моих лучших разведчиков. Первый отряд возглавит Хьюго, второй со мной!

V Погоня.

Оззи проснулся от толчка в спину. Тощая служанка со свежим фингалом под глазом стояла сзади.
-Нам убираться пора, старый Оззи! Давай, чеши отсюда по бездорожью.-сказала она.
-Ну-ка, синеглазая, дай сначала Оззи вина и что-нибудь в брюхо положить, а потом я уйду. Что, никак вместо бревна щепкой лежала и тебя подправляли?-съязвил Оззи и тут же поучил новый тычок в бок. Однако вино и кусок холодного окорока появились на столе.
-Скажи-ка мне, щепка, а где все? Неужели я спал три дня и всё закончилось?
-Нет, Оззи. Старый король поднял всех с утра на охоту, а на площади оставил недотёп, которые птичек выпустили — ответила служанка.
-Опять меня забыл, старый козёл! А что за птички?
-Неужто не знаешь? Лебедь с Рандвером сбежали. Умыкнул волчонок девку-и поделом старому хрычу! Никак сдохнуть не может, ещё и молоденьких ему подавай!
-Тебя не спросил-буркнул Оззи, допил вино, положил недоеденный окорок в торбу, которая была у него за спиной и пошёл к выходу.
-Эй, тебе просили передать, что короткий путь на старой римской дороге!-прокричала ему вслед служанка.

Лошади мчали своих седоков словно подгоняемые попутным ветром. По пути попадались редкие путники, большей частью поляне-землепашцы, лишь иногда встречались конник или гружёная каким-нибудь скарбом повозка. Проскочив притихшие пару мелких селений седоки решили дать лошадям роздых. Один из них, рослый и крепкого вида молодец. соскочил на землю и взял под уздцы взмыленных скакунов. второй быстро слез с седла и помог своему спутнику, который чуть не упал, запутавшись в широком плаще, капюшон упал, обнажив длинные светлые девичьи волосы,  другие двое спокойно слезли с лошадей, и стали налаживать кострище.
-Воила, вы уж оглядитесь по сторонам, если что-будите,-уставшим голосом сказала Лебедь
-Хорошо, присмотрим — ответил Воила и кивнув отрокам, которые тотчас вооружившись, пошли на дозор, сам стал колдовать над костром и приготовлением пищи.
-А ты, Рандвер, будешь охранять мой сон, аа-ах,-зевнула и свернулась калачиком на плаще, заблаговременно растеленном Рандвером, Лебедь.
-Хоть всю вечность, моя королевна,-ответил Рандвер, присев у её ног и обнажив меч.
Воила, слышав их разговор невольно ухмыльнулся в усы, вспомнив свою Ненаглядку, уж который год он в отрыве от дома носится по степям, полям и лесам, выполняя Бусовы поручения, а она ждёт его, изорванного, голодного, раненого, лишь бы живым вернулся её любый.
Костерок затрещал, пламя лизнуло сухие ветки, Воила оглянулся и с улыбкой отметил, что и бедолагу-Рандвера сморил сон. Да, неудивительно, живя с таким двинутым на всю голову папашей, вообще, можно стать полным идиотом, в худшем случае безвестным трупом где-нибудь в канаве.
Однако отдых только мог присниться этим людям. Спустя какое-то время раздалось уханье совы. Воила встал и подошёл к Лебеди с Рандвером.
-Вставайте, за нами погоня. Бикки всё-таки нас подставил. Рандвер, бери Лебедь и мчите к Бусу, не на Север, к Бусу! Понял?!
-А вы как же?-проснувшись и уже сев, спросила Лебедь.
-За нас не тревожься. У нас свой путь, у вас свой. Берите лошадей, всех. По пути пересаживайтесь, и коню легче, и вам быстрее. Удачи, свидимся!-и Воила исчез в темноте в направлении чащи откуда слышался сигнал отроков.
Рандвер с Лебедью не мешкая взяли лошадей и тронулись в путь.

Посреди чащи была поляна. Только через неё можно было проскочить к месту, где остановились беглецы. Отроки, Всесвят и крещёный греком-арианином в честь апостола Павел, сказали что буквально перед отъездом Рандвера с Лебедью на поляну выскочили два конных разведчика и немного покружив, послушав, помчались в обратную сторону. Воила, наученный жизненным опытом всегда с собой в дальний поход возил про запас
и оружие, и топор, и снаряжение, поэтому уже через какое-то время они с отроками сделали замаскированные засеки для конных, да несколько припасённых секретов, которые он когда-то выучил у византийцев и кочевников. Сам хороший охотник, Воила сподобил несколько самострелов, несколько волчьих ям на поляне, да накидал в траву железных колючек под копыта лошадям и под ноги спешенным.
-Ну что, отроки, страшно?
-Не, дядька Воила, нисколько — ответил Всесвят.
-Бог поможет-тихо сказал Павел
-А езжайте-ка вы, сынки, за Лебедью! Я тут справлюсь-нагоню!-жёстко приказал Воила.
-Нет, дядька, ты сам нас учил друзей в бою не бросать — ответил Всесвят.
Парни и в самом деле приходились Воиле роднёй. Ой, как не хотел он их брать в этот поход, ой, как не хотел! Но других воев не было. Бус забрал в поход для отражения кочевников практически почти всех.
-Парни, берите луки, стрелы и в засаду. Выстрелил-ушёл, выстрелил-ушёл-говоря так, Воила строил план засады, чтобы создать панику и ощущение большого числа воев, сидевших в засаде, чтобы нанести значительный урон врагу, а затем незаметно уйти. Одного не учёл Воила, да и не мог учесть-за ними внимательно смотрели глаза ещё одного человека...

VI. Поединок

Выскочившие на поляну первые два всадника даже не ожидали, что сзади им на головы рухнет подрубленное дерево. Упавшие кони заржали громко, с болью- лошадям переломило хребет, а всадников просто насадило на заранее зачищенные ветки. Следующие застопорились и начали выезжать с осторожностью минуя завал. Звякнули самострелы. Одна стрела попала в лошадь, вторая сбила конника насмерть, третья-в небо. " И то ладно"-подумал Воила, сидя в засаде и натягивая тетиву лука. Вышли пешие. Зазвенели стрелы. Три выстрела-все в цель. Преследователи отошли обратно и под чьё-то гаркающее командование стали растекаться по лесу. Но не тут-то было! Двое влетели в волчьи ямы прямо на колья, ещё кто-то повредил ноги железными колючками. Через какое-то время пешцы, выстроив стену щитов, вышли на поляну и стали медленно продвигаться к маячившему в чаще проходу, но стрелы сверху (отроки залезли на деревья) заставили их отойти обратно, оставив несколько сражённых воинов на земле. Возникла тишина.. Тишина, которая не давала Воиле покоя, отроки уже были рядом с ним, запас стрел подиссяк. Теперь если ещё одна атака, то придётся идти в рубку, а парни-то неопытные... Так и произошло, вместо того, чтобы повернуть вспять, готская погоня пошла на новый штурм, как будто неведомый указчик донёс им весть, что не так страшен их враг, не так силён, и смять его числом ничего не стоит..
-За щиты, стойте за мной-приказал Воила. Сам, вооружившись двумя мечами, встал впереди, но потом передумал и отдал другое распоряжение..
Строй готов шёл в пугающей их тишине. Шаг, ещё один, третий.. Вдруг два куста по краям взрываются вместе с дёрном и два молодых разгорячённых тела вступают в рубку с ошеломлённым врагом. Отвлечённые атакой готы не заметили появление третьего воина с мечами в руках.
Он ринулся на врага. проламывая строй, рубя по ногам, рукам, головам. Этот воин крутился в бешеном темпе как вихрь, забирая жизни и увеча преследователей.

Воила стоял весь окровавленный, то ли своя, то ли чужая, кровь текла по нему, придавая зловещий вид, двое его племянников уже сложили головы. Павла пронзили сзади копьём, а он, протолкнув древко копья дальше в себя, срубил голову копейщику. Всесвят лихо ссадил конника, овладел лошадью и начал конные наскоки, разметав строй и обратив его в бегство, однако прицельная вражеская стрела поразила его в самое сердце. Остался один он-Воила.
Готы окружали его. Воила не боялся смерти. Как говорил Златогор, там, в Ирии встретят его дед и баба, возьмут за руки и поведут с собой, а если окажется недостоин он этой чести, то будет вечно сторожить границу Нави и Яви вместе с Велесом в Вечной страже.
Вдруг строй разомкнулся. Вышел огромный знатный воин.
-Я, Хьюго. Начальник стражи короля. Ты и твои люди хорошо бились. Силы не равны. Мы, готы, ценим храбрость и мужество. Предлагаю сделку-мы не тратим время на тебя, ты говоришь, куда ушли беглецы, в обмен мы отпускаем тебя. Ты заберёшь своих бойцов. Король даст тебе за них богатый откуп. Хочешь-можешь жить у нас. Тебе будет оказана честь-король даст тебе войско...
Воила долго молчал. Время, как быстро оно бежит, но может быть, заветная минута поможет ещё дальше улететь Лебеди, ближе к брату. Минута, а может две, три. Сколько он сможет. Воила поднял голову.
-Поединок,-сказал он и повторил громче:-поединок!
Воинская честь сделала своё дело. Готы расступились широким кольцом. Поединок с таким врагом-это ещё и зрелище, и новые песни скальдов, а они, живые свидетели такого боя, будут передавать своим потомкам из поколения в поколение свидетельства поединка, прирастающего каждый раз новыми сказками и легендами.
-Поединок! Поединок!-загремели щитами готы.
-С кем же ты хочешь биться, воин?-спросил, усмехнувшись, Хьюго.
-С тобой!-ответил Воила.
Щиты загремели:
-Хьюго, Хьюго!
Хьюго, матёрый и опытный вояка, не раз спасавший жизнь королю, за что тот пытался даже поставить военачальником, однако он, ухмыльнувшись сказал, что даже отрубленные головы врагов считать не умеет, какой из него полководец, стоял и оценивал противника. Загадка, а щиты гремят. Неловко ему будет потом, отказавшись от поединка, убить этого анта, такое будет считаться позором.
Хьюго отбросил щит, взял секиру и встряхнув своей лохматой поседевшей гривой вышел к Воиле. Они посмотрели друг на друга, кивнули и отошли на несколько шагов назад. Два воина-два народа, две веры-две силы.
Хьюго раскрутил секиру и пошёл со взмахами на Воилу. Тот не спеша дождался соперника, разгадал его праворукость и ловко ушёл под правую руку противоходом, оставив кровавый след на кольчуге Хьюго-всё-таки сумел достать мечом. Хьюго скривился, развернулся. Теперь он не подставится на эту уловку. Хьюго рубанул секирой по низу, надеясь попасть по ногам. Воила подпрыгнул и нанёс удар ногой в подбородок. Хьюго успел отвернуть голову. "Ловок, с таким дружить, не воевать надо"-подумал Хьюго с сожалением. Но удар пришедший в плечо оказался болезненным и Хьюго отпустил секиру. Он с досады топнул ногой, и размахнувшись понёсся на Воилу для смертельного удара. Тот прижался, незаметно отбросив левой рукой меч, вытащил засапожный нож и ударил снизу под кольчугу. Хьюго охнул, уронил секиру, но сумел схватить Воилу своими руками  и начал его душить. Двое вцепились друг в друга. Жизнь или смерть, смерть или жизнь. Здесь третьего не дано. Это война. У Воилы хрустнули позвонки и рёбра, у Хьюго выдраны вены на могучей шее. Кровь изо рта у одного, кровь из шеи у другого. Так они и рухнули двое неповерженных богатырей, убитых своей природной силой, ловкостью и умением. На поляне воцарилась тишина. Долгая. Ещё была надежда, что кто-то из них встанет и имя победителя будут воспевать скальды, но чуда не произошло. Двое равных по опыту, силе, сноровке, двое, которые прошли горнила войн и были способны возглавить армии, которые бы побеждали любых врагов, эти двое лежали намертво вцепившись, нет, обняв друг друга, ибо души их улетев одна в Вальхаллу, другая в Ирий были довольны. Они погибли в поединке,  поединке равных, где не было победителя, где победителем была честь, достоинство, отвага и храбрость.

На поляну ворвался всадник.
-Что здесь такое, где Хьюго? Почему вы не ищете беглецов?
-Вставь себе в горло хер от коня, чтобы голова не шаталась!-вышел вперёд старый воин, сотник:-Передай королю, у нас тризна, Хьюго погиб и с ним самые лучшие воины. Гонитесь дальше сами. Мы путь открыли.
-Король вас сожрёт!
-Король пусть вставит себе хер коня в другое место, первое место занял ты!-ответил сотник:-Наш Хьюго погиб! Понятно? Он наш вождь! Наш вождь, вождь данов! И если какая-то собака нам запретит предать тела героев огню, её тушка познает гнев богов!
-Хорошо,-уже спокойно ответил гонец:-Куда?
Сотник махнул рукой на запад.

Спустя несколько часов группа всадников проезжала мимо  этого места. На поляне были сложены погребальные костры, на них лежали убитые в стычке воины, отдельно лежали Павел и Всесвят, сотник помнил их по бою и положил вместе. В центре- Воила и Хьюго, никто так и не смог разжать их посмертные объятия. После тризны отряд данов, возглавляемый сотником, пошёл на восток, в земли антов.

VII. Последние песни.

Холмистая степь казалась бескрайней. Чёрная ночь приветливо мигала звёздами. Луна только начала свой путь, освещая тусклым сиянием две одинокие фигуры у маленького костерка и стреноженных поодаль лошадей.
-Рандвер, ты знаешь, какой нынче день?-спросила Лебедь, выглядывая из-под накинутого на неё плаща.
-Я уже счёт потерял и дням, и часам,-сказал Рандвер и нагнулся, чтобы помешать головешки тлеющей палкой:-я даже не знаю, где мы сейчас. Твой Воила давно бы вывел нас к твоему брату. Да и сам где он? Наверное, сгинул в стычке.
-Не говори так! Я верю в него. Он выберется, он нам поможет. Брат не зря его с нами послал.
-Ладно. Так, какой ты говоришь день?
-Купалень. Девки с парнями через огонь прыгают-очищаются пламенем Сварожьим, травы волшебные в лесу ищут. Песни поют.
Лебедь запела чистым бархатным голосом:

-Девки, бабы-на Купальню,
Ладу-ладу, на Купальню,
Кто не выйдет на Купальню
Ой, тот будет пень-колода!
-А вот ещё,-продолжила она:
-Кострома бела, румяна
за что любишь ты Купалу
Я за то люблю Купалу,
что головушка кудрява,
а бородка кучерява!

Её голос звонко уносился к самому небу, и, казалось сами звёзды мигали в такт песне и сплетали хоровод. Рандвер сидел, любовался ею и слушал, и он бы слушал и слушал до бесконечности. А Лебедь продолжала:

Как цвела Роза красная в Ирии
В Розу был влюблён соловей
Пел ей песни, близ Розы вился.
Но не смог он к любимой пробиться.
лишь шипами сердце изранил.
Быстротечны жизнь и любовь.
И за песнею соловьиной
наступает смерти молчанье.
Но у самого края Бездны-
той, откуда возврата нет,
Роза алая расцветает
и поёт над ней СоловеЙ.

-Ну что же, ты глупец, спотыкаешься на ровном месте? Неразумная ты скотина! И какого хрена я послушал эту дуру-ехать по этому захолустью!-ворчал на своего старого коня Оззи.
Он ехал по какой-то старой дороге, оставшейся ещё со времён Цезаря. Куда ехал, зачем ехал, даже сам Оззи толком не знал.
Просто сел и поехал, сначала хорошо промочив горло, а потом очнувшись в седле просто отпустил поводья. Он знал, что его старый
боевой товарищ всё равно куда-то его привезёт, хоть к самому чёрту. Тут начинающий трезветь Оззи разглядел на опушке одинокую хижину и струившийся из неё дымок.
Занятая изготовлением какого-то варева, укутанная в тряпьё женщина не заметила появления Оззи, а тот стоял в дверях и раскрыв рот пялился на происходящее. Сама хижина, увешанная изнутри пучками трав, засушенными венками, уставленная горшками и горшочками с какими-то снадобьями и ходящим в этом хаосе чёрным здоровым котом с горящими зелёными глазами произвела на старого вояку не меньше впечатления, чем то, что делала хозяйка. В булькающее котелке варево, распространяющее едкий запах, та стала кидать дрыгающих лапами лягушек и извивающихся змей.
-БРРР!!Я это есть не буду!-заявил Оззи, напугав саму хозяйку.
-Ты кто?-оправилась та от испуга и распрямилась. Оззи увидел немолодую, но всё ещё привлекательную, разрумяненную от пара женщину.
-Я Оззи, победитель римлян и советник короля!-заявил Оззи. Его вид, раскрасневшийся от пьянства нос, толстый живот рассмешили хозяйку не меньше чем ответ Оззи. Отсмеявшись, она уперла руки в бока и спросила:
-Ну а сюда-то какого ты лешего припёрся, советник короля?
-Не так! Сначала надо накормить, напоить, в постель уложить,-подмигнул повеселевший Оззи:-а потом и расспрашивать! А так с порога каждый может! Только не давай мне своё варево-у меня от лягушек болит живот. а змеи так и норовят за язык укусить!
Хозяйка опять рассмеялась:-Ну ты и горазд речи толкать! Даром, что советник. Ладно, подожди, сейчас приберу да накрою тебе на стол. давненько у меня гостей не было.
Утром Оззи проснулся от тычка в бок. Он продрал глаза и увидел смеющуюся хозяйку, которая смотрела как Оззи пытается подняться из сена, наваленного в углу хлева.
-Ну и горазд ты жрать, пить и сказки рассказывать! Пошёл вроде за угол завернуть, а нашёлся утром в хлеву!-смеялась хозяйка.
-Ладно, дело к тебе есть,-серьёзно продолжила она:-ты ведь к вашему королю близко вхож?
-Да мы с ним чего только вместе не делали.-начал было Оззи.
-Что вы делали мне неинтересно, так вхож или нет?
-Да..
-Тогда держи.-и она подала ему большую серебряную иглу.
-Я шить не умею, с детства мамы не было..
-Не шить, ты должен уколоть.
-Себя? Ни в жизнь!
-Короля твоего, Коша.
-Совсем спятила?!
-Ещё нет. Король твой, если не поспеешь убьёт своего сына и русколанскую красавицу. Будет кровавая война. И ты этого не допустишь.
Ты уколешь его в самое сердце, наверняка.
-Меня с иглой сразу убьют!
-Сделай так, чтобы ты сначала его уколол, а потом пускай тебя убьют, если хочешь-спокойно сказала хозяйка.
Оззи смотрел на иглу, на хозяйку, пото спросил:-Ты кто?
-Та, которой иногда снятся вещие сны. Больше тебе знать не надо. Если сделаешь спасёшь многих и Коша тоже, иначе он обезумеет от крови.
Через какое-то время старый конь Оззи, нагруженный весом своего хозяина, бурдюком домашнего вина и свежим окороком, отправился на восток..

VIII. Песня Лебеди

Поймали их на третий день. Рандвер гнал коней без жалости — но Лебедь устала. Не от дороги — от страха. Она знала, что будет.

Готы окружили их в балке — сухом русле, между двумя холмами. Рандвер выхватил меч — Лебедь положила руку на его:

— Не надо. Бесполезно.

Их привели к Германариху. Старик сидел на коне — в поле, в степи. Как на суде. Рандвер и Лебедь стояли перед ним — связанные, грязные, в пыли.

Германарих смотрел долго. На сына — и не видел сына. На жену — и не видел жены. Его взгляд был устремлён вдаль и лицезрел что-то неведомое всем, только одному ему.

Он не кричал. Не спорил. Готский король не торгуется.

— Привязать, — сказал он. — К коням. Обоих.

Рандвера привязали к одному столбу. Лебедь — к другому. Рядом, в десяти шагах. Лицом друг к другу. К каждому столбу — по два диких жеребца. Когда спустят — кони рванут в разные стороны.

Рандвер смотрел на Лебедь. Лебедь — на Рандвера.

И тут — Лебедь запела.

Не готскую песню. Не свадебную. Не колыбельную. Она запела — славянскую. Песню, которую поют, когда нет больше слов, нет больше надежды, нет ничего — только голос.

И голос Лебеди — чистый, высокий, как горный ветер — шёл над степью. Готы молчали. Даже кони — и те замерли. Присутствовавший в свите короля Бикки закрыл лицо рукой.

А песня шла — дальше, выше, шире. В голосе её не было мольбы. Не было страха. Была — ярость. Тихая, белая, как снег на Эльбрусе. Ярость того, кто знает: тело разорвут, но песню — не разорвёшь.

Ой, ты солнце красное, ясен с тобой день,
а с Луной-голубушкой, ноченька светла!
Что мне делать, девице, вы скажите мне,
чтобы горе горькое отогнать смогла!
Чтобы горе горькое отогнать смогла!

Чтобы злобу лютую мне перетерпеть
отогнать-спровадить как  вовек веков?
Чтобы крылья выросли дали улететь,
улететь лебёдушке выше облаков?
Улететь лебёдушке выше облаков!

Я хочу сторонушку с неба увидать
я хочу родную видеть свысока
Мне под чёрным коршуном больше не летать
Чую я, что смертушка стала так близка!
Чую я что смертушка стала так близка!

-Я люблю тебя, Лебедь!-закричал Рандвер. Многие, видавшие виды воины не скрывали своих слёз и с надеждой смотрели
на их короля. Германарих молча кивнул державшим коней конюхам..

Край чужой, постылый мне, коршуна чертог
Не взлететь без крыльев мне, держит меня цепь
Попрощаюсь с милым я, прими душу, Бог!
Тронет травы ветер и умчится в степь!
Тронет травы ветер и умчится в степь!

Дикий вскрик двух молодых сердец в одночасье прекративших биться взорвал тишину. Только ветер колыхнул траву и пошёл гулять по степи, разнося печальную весть.

И братья услышали.

За тысячу вёрст, в Кияре, у подножия Алатырь-горы, Бус поднял голову. Златогор, который был в горах, у волхвов, — остановился. Боян, отрок, — уронил гусли. Все трое — в один миг, в одно дыхание — услышали песню сестры. Как будто ветер донёс. Как будто кровь заговорила.

Бус сказал:
— Она зовёт.
Златогор сказал:
— Я слышу.
Боян ничего не сказал. Он взял гусли — и струны зазвенели сами, повторяя мелодию Лебеди.

А там, в степи, Германарих молча сидел и смотрел в пустоту или в проглатывающую его всего бездну.

И белая птица — поднялась над телами, над столбами, над готской дружиной — и полетела на восток. Туда, где Кияр. Туда, где братья. Туда, где — месть.

IX. Месть.

Весть о Лебеди пришла в Кияр на крыльях ворона. Бус услышал последним — он сидел в храме Солнца, считал звёзды, и вдруг звёзды погасли. Не все — одна. Зелёная Чигирь, звезда его рождения, мигнула и пропала.

Бус встал. Молча. Вышел из храма. Не сказал ни слова Златогору. Не обнял Бояна. Взял меч, кожаную флягу с водой — и ушёл. Один. На гору.

Эльбрус. Белая Алатырь. Снег, ветер, пустота. Бус поднимался три дня — выше лесов, выше пастбищ, выше облаков. Сел на камень. И начал вспоминать.

Десять лет назад Бус ездил не на Родос — в Никомидию. Город на берегу Мраморного моря, резиденция императора Константина. Не Рим, не Александрия — но именно здесь, в Никомидии, решались судьбы. Константин ещё не перенёс столицу в Константинополь — тот только строился. Никомидия — временная, но настоящая столица империи.

Бус приехал как ученик. Искал мудрость: у греков — философию, у жрецов — звёзды, у купцов — дороги. Никомидия была перекрёстком: здесь встречались Египет, Малая Азия, Италия, Сирия. Здесь можно было услышать десять языков и десять вер.

В Никомидии Бус встретил человека, который изменил его. Не воина, не жреца — епископа. Греческого, из тех, что приняли учение Ария.

Арий. Пресвитер из Александрии. Высокий, худой, в простой одежде, чинный, строгий. Его изгнали из Александрии после Никейского собора — в 325 году Константин собрал епископов в Никее, и Арий был осуждён. Его книги сожгли. Его самого сослали. Арий не обиделся. Он пошёл — и проповедовал. Не огнём, не мечом — словом. Песнями. Он писал песни для простого народа — простые, как воздух: «Был век, когда Сына не было». Люди пели. Запоминали. Арианство шло по варварам, как вода по песку — тихо, глубоко, повсюду.

Бус слушал Ария в Никомидии. Слушал — и думал. Арий говорил: «Сын Божий — не Бог. Сын — творение. Первое, высшее — но творение. Не единосущен Отцу». Бус, воспитанный волхвами, привыкший к Прави, Яви и Нави, к Сварогу-Отцу и Дажьбогу-Сыну, услышал знакомое. Сварог — Отец. Дажьбог — Сын. Сын рождён от Отца, но не равен Ему. Так учили волхвы. Так учил Арий. Разница — в словах, не в сути.

Бус знал о христианах и раньше. Не от Ария — от торговцев. В Херсонесе, в Пантикапее, в Керчи, в Фанагории — греческих колониях по берегу Чёрного моря — жили христианские общины. Древние. Старше Никейского собора, старше Ария, старше Константина.

Бус слышал: первый, кто принёс Слово в эти края, был Андрей. Андрей Первозванный — галилеянин, рыбак, ученик Христа. Ходил по Скифии — от Вифинии через Фракию, через степи, до Пантикапея и Херсонеса. Проповедовал просто: Бог — Один. Сын Его — Спаситель. Крестил — в Чёрном море, в реках, в родниках. Ученики его — Инна, Пинна, Римма — скифы, первые мученики за веру на этой земле. И общины, что они основали, жили — тихо, упрямо, не спрашивая разрешения ни у Рима, ни у кого.

Потом был Климент — епископ Римский, сосланный императором в Инкерман, в каменоломни. Нашёл там две тысячи христиан — учеников Андрея. Работал с ними, молился, погиб — бросили в море с якорем на шее. Якорь до сих пор — знак Климента.

Эти общины — херсонесские, пантикапейские — жили по простому: Христос — Сын Божий. Без «единосущного», без философии. Так учили апостолы. Так учили первые. Когда пришёл Арий и сказал: «Сын — не Отец. Сын — творение. Первое, лучшее — но творение», — эти общины не удивились. Они и так так знали. Арий не придумал — он вспомнил. Вернул к тому, что было до соборов, до философов, до греческих слов, которых нет в Писании.

Бус понял: арианство — не новшество. Арианство — память. Память о том, как учили первые, те, кто ходил по этой земле при Андрее, при Клименте. Те, кого потомки назовут арианами, а тогда называли просто — христианами. Никакого «единосущного» тогда не было. Было — Слово. И Слово было у Бога. И Слово было — Сын Божий. Первое творение. Лучшее. Но — творение.

В Никомидии Бус встретил и другого человека. Не епископа — императора.

Константин. Август. Тот, кто объединил империю, кто перенёс столицу в Константинополь, кто дозволил христианство. Бус видел его на приёме. Греки в тогах, римляне в плащах, варвары в шкурах — и Бус, антский княжич, в кожаном кафтане, с гривной на шее. Константин говорил о мире: «Я хочу, чтобы все народы жили под одним законом. Чтобы грек не убивал варвара, варвар не грабил грека. Чтобы бог — какой бы он ни был — был один, а люди — вместе».

Бус слушал. И думал: «Он — как я. Только у него — легионы, а у меня — кони. Он строит камнями, я — словами».

После приёма Бус подошёл к Константину. Говорил по-гречески — выучил в Никомидии. Сказал:
— Император. У меня на земле, у горы Алатырь, живут анты. Мы держим караванный путь от Китая до Понта. Если ты хочешь мир — пусть твои проповедники приходят к нам. Мы дадим им землю, дадим воду, дадим кровь — если надо. Но не навязывай. Пусть говорят. Кто услышит — услышит.
Константин посмотрел на молодого варвара. Усмехнулся:
— Ты говоришь как философ, а не как князь.
Бус ответил:
— Князь, который не философ, — стадо, а не народ.

Константин запомнил. И послал — ариан. Не никейцев — ариан. Потому что ариане умели говорить с варварами. Не требовали, не пугали — объясняли. Готский епископ Ульфила переводил Библию на готский язык, и готы слушали. Ариане приходили к антам — и анты слушали. Бус разрешил. Не потому что верил — потому что понимал: слово работает лучше меча. И арианство, которое было ближе к волхвованию, чем к римскому догмату, — ложилось на антскую землю, как дождь на сухую траву.

Бус сидел на горе три дня. Вспоминал. Никомидию. Константина. Ария. Лебедь — как она пела, как смеялась, как уезжала к Германариху с непокрытой головой. Вспоминал — и каменел.

На третий день он встал. Посмотрел на восток — туда, где Каспий, где гунны точат сабли. На запад — туда, где готы, где Германарих. На юг — туда, где Византия, где Константин, где каменные храмы и золотые купола.

И пошёл вниз. Не один — Златогор ждал у подножия. Седой, мрачный, с мечом метеоритным.

— Ну? — спросил Златогор.
— Собирай, — сказал Бус. — Всех.

Бус собирал не торопясь. Не в ярости — в холоде. Ярость — пожар: вспыхивает и гаснет. Холод — река: течёт и точит.

К нему шли:
— Анты — русколанское ополчение, от Кубани до Дагестана. Конные, с луками, с короткими мечами. Бились не строем — наскоком, как всегда.
— Словене — от князя Словена, с севера. Пешая дружина, топоры, копья. Крепкие, упрямые, медленные — но в строю неуступные.
— Берендеи — степняки, родственные антам. Лёгкие кони, сабли, арканы.
— Аланы — горцы. Тяжёлая конница, в кольчугах, с длинными копьями. Единственные, кто мог биться с готами в лоб — потому что аланы носили железо не хуже готов.
— Арианские священники — готские и греческие. Бус позвал их: «Молитесь. За кого — неважно. Молитесь».

Войско собралось на равнине у Пятигорья. Пять тысяч.

Перед боем — ночь. Волхвы разожгли костры. Не один — тридцать. По числу секторов неба. Между кострами — шатры. Воины спали. Или не спали.

В полночь вышли волхвы. Старые, в белых рубахах, с бубенами. Они несли сурью.

Сурья — не мёд. Сурья — священный напиток. Мёд, настоянный на травах. Но не на душице, не на мяте — на лютике. Лютик — цветок жёлтый, красивый, ядовитый. Волхвы собирали его в полнолуние, на рассвете, когда роса ещё на лепестках. Сушили семь дней в тени. Настаивали на меду три дня на солнце. Процеживали через овечью шерсть. Капля — лечит. Ложка — бодрит. Чаша — сжигает страх.

Волхвы разлили сурью в деревянные чаши. Поставили перед воинами:

— Пейте. Кто выпьет — не почувствует ни боли, ни страха. Кто выпьет — станет зверем. Не волком, не медведем — рыкарем. Человеком, который сильнее зверя, потому что у зверя — тело, а у рыкаря — дух.

Воины пили. Сурья пахла мёдом и землёй, сладко и горько. Глаза горели. Страх — уходил. Боль — уходила. Оставалась — ярость. Тихая, белая, как снег на Эльбрусе. Ярость Лебеди.

Рассвет. Туман над рекой. Готы стоят на холме — тяжёлые, в кольчугах, с щитами. Германарих — впереди, на коне. По бокам — дружина. Позади — ополчение из покорённых племён: венеды, герулы, финны. Все — под готским мечом. Все — не по своей воле.

Анты — внизу, в тумане. Готы не видят. Слышат — гул, бубен, вой.

Туман рассеивается. Готы смотрят. И — не верят.

Из тумана выходят воины. Не в кольчугах. Не в шкурах. Не в кожаных нагрудниках.

Обнажённые.

Полностью. Без единой нити. Тело — белое, жилистое, покрытое татуировками: руны, звери, птицы. В руках — мечи, копья, топоры. На лицах — ни страха, ни злости. Пустота. Глаза — стеклянные, как у тех, кто выпил сурью и вышел из себя.

Первый ряд — тридцать рыкарей. Волкодлаки. Те, кто прошёл испытание: сразился с волком обнажённым, голыми руками. Те, кого не берёт ни железо, ни огонь. Идут — медленно, ровно. Не кричат. Не рычат. Молчат. Тишина страшнее крика.

За ними — ещё. И ещё. Сотни. Все — голые, все — с оружием, все — в сурье. Пьяные не от хмеля — от яда лютика, от мёда солнечного, от песни Лебеди, которую Боян играет на гуслях, стоя позади строя.

Готы смотрят. И — паника. Не страх — паника. Ветеран, который бил римлян, сарматов, аланов, — стоит и видит: голые люди идут на его железо. Не бегут — идут. Спокойно. Это — ненормально. Это — против природы.

Готский строй дрогнул. Ополчение из покорённых племён — первых побежало. Венеды развернулись и побежали. Герулы — за ними. Финны — тоже.

Германарих кричал. Его никто не слушал. Дружина — стояла, но сжималась, как кулак, вокруг короля. Железо, щиты, копья. Круг. Но рыкари не пробивали — они обходили. Как волки обходят стадо: не лезут в лоб — заходят с боков. Быстро, бесшумно. И — удар. Не в щит — в щель между щитами. Короткий меч — снизу, в живот. Копьё — сверху, в шею.

Готский строй — выдержал. Первый удар. Второй. Третий. Но ряды — редели. И каждый рыкарь, который падал, — уносил с собой троих-четырёх готов.

Бус и Златогор не были в первом ряду. Они ждали. Когда готский строй раскололся — вошли. Вместе. Бус — на коне, с копьём. Златогор — пешком, с мечом метеоритным. Искали одного — Германариха.

Нашли. Старик сидел на коне — не бежал. Кругом — тела. Дружина — полегла наполовину. Но Германарих — держался. В руке — меч. В глазах — пустота. Не страх — усталость. Слишком стар. Слишком долго.

Златогор ударил первым. Меч метеоритный — в бок, в щель между кольчугой и поясом. Германарих охнул, покачнулся. Не упал. Бус — с копьём. Короткий, точный укол — в живот, ниже кольчуги. Наконечник вошёл — глубоко. Германарих закричал. Не от боли — от ярости. Старик, пронзённый копьем, — кричал на Буса по-готски. Слова Бус не понял. Но смысл — понял: «Проклинаю».

Готы — подхватили короля. Отступили. Сомкнули ряды, закрыли щитами, вынесли. Бус не преследовал. Дал уйти. Не из милосердия — из расчёта: пусть унесёт. Пусть расскажет.

Германарих уехал с поля — живой, но раненый. Раны — глубоки. Жить — будет. Воевать — нет. Лежать, страдать и умирать. Как Иордан напишет через двести лет: «Престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни».

Но возможно это было и так. Полог шатра открылся, в ноздри вошедшему пахнуло запахом незажившей раны, болезнью, испражнением-Германарих ходил под себя. Король открыл глаза.
-Оззи? Ты пришёл проведать меня, старый забулдыга? Не время, видишь, я болен..
Оззи подошёл к нему, сел у изголовья. взял его руку в свою.
-Помнишь, как славно бились мы раньше бок о бок с врагами? Ты вёл нас на битвы. Когда умер от ран мой брат, ты сказал мне-Оззи, так надо, он ушёл в Вальгаллу ради счастья наго народа. Когда вовремя Великого похода было голодно и обезумевшая толпа обвинила мою жену в колдовстве, хотя она всю дорогу лечила больных и раненых, ты сказал мне-Оззи, крепись, так надо, чтобы народ наш был спокоен и не бунтовал...но что ты мне скажешь сейчас, убив родного сына, свою юную жену, и отправив к праотцам лучших воинов наших племён? Слышишь как рыдают вдовы?
-Это музыка, Оззи, музыка из Вальгаллы..-Германарих улыбнулся.
-Ты безумен, как никогда. Ты всегда был безумен. Кровь войны кормила тебя, и я не хочу, чтобы вскормила тебя заново!_с этими словами Оззи выхватил серебянную иглу и воткнул в сердце короля. В это время Германарих, видно почуяв угрозу выставил из-под шкуры, покрывавшей его кинжал. Оззи охнул и рухнул на Германариха своим телом. Не игла, а сам Оззи уже мёртвый придавил старого коршуна-Коша насмерть. Их так и нашли лежащими, как будто они обнимали друг друга перед смертью. Только старый ворон, бывший невольным свидетелем случившегося и видевший, что произошло, тихонько снялся с дерева и полетел по направлению к забытой хижине на старой римской дороге, чтобы сообщить эту новость.

X. После боя

Поле — тихое. Тела — готские, антские — вперемешку. Кровь на траве, на камнях, на воде. Вороны — уже кружат.

Бус стоит на холме. Один. Меч — в ножнах. Копьё — воткнуто в землю. Смотрит на запад — туда, куда ушёл Германарих. На восток — туда, откуда идут гунны. На юг — туда, где Византия.

Златогор подходит. Молчит. Боян подходит — с гуслями. Молчит.

Бус говорит:
— Это — не конец. Это — начало. Германарих умрёт. Но за ним — другие. Готов — много. А нас — мало.
Златогор говорит:
— Гунны — вот кто наш меч. Они идут на готов. Мы — их путь. Если встать рядом — готы падут. Если встать против — падём мы.
Бус молчит. Думает. Потом:
— Мы — не гунны. Мы — не готы. Мы — анты. Нам не нужен меч гуннов. Нам нужно — время.

Боян берёт гусли. Мелодия — не боевая, не похоронная. Колыбельная. Колыбельная для сестры, которую не успел узнать. Для себя — отрока, который играет на гуслях среди мёртвых.

XI. ТРИЗНА

После боя — тишина. Мёртвая. Поле, где кони не ржут, потому что устали, и вороны не кричат, потому что сыты.

Бус созвал вождей. Не всех — сорок. Сорок лучших. Тех, кто держал Русколань: от Кубани до Дагестана, от Пятигорья до Каспия. Каждого — по имени, каждый — из рода, каждый — с землёй и людьми за спиной.

Собрались на поле боя, похоронив павших. Разожгли костры — сорок, по числу вождей. расстелили скатерти на земле. Принесли мёд, конину, хлеб. Не праздник — тризна. По Лебеди. По Рандверу. По двенадцати антским воинам, что легли у брода. По всем, кто не вернулся.

Бус сидел во главе. Молчал. Златогор — справа. Боян — слева, с гуслями. Сорок вождей — по бокам. Огни горели, и тени от огней ложились на лица — длинные, живые, как будто мёртвые стояли за спинами живых и слушали.

Ели. Пили. Не много — в меру. Тризна — не пир. Тризна — проводы. Кто-то поминал Лебедь — называл её детским именем, которое знали только родичи. Кто-то молчал и смотрел в огонь. Кто-то — из молодых — спрашивал: «А правда, что рыкари голые шли на готов?» И старики кивали: «Правда. И готы бежали».

Бус поднял чашу. Все замолчали.
— За Лебедь, — сказал он. — За сестру. За ту, что пела, когда умирала. За ту, чью песню мы услышали за тысячу вёрст. Пьём — и не плачем. Она не хотела слёз. Она хотела — мести.

Выпили. Молча.

Потом Бус сказал:
— Германарих ранен. Он умрёт — рано или поздно. Но за ним — другие. Готов много. Нас — мало. Я позвал вас не для плача. Я позвал вас для совета. Что делать?

Вожди заговорили. Один — за мир: «Пошлём послов. Откупимся. Дадим дань. Переживём». Другой — за войну: «Дойдём до их земли. Выжжем». Третий — за союз: «Гунны идут с востока. Встанем с ними».

Златогор молчал. Слушал. Потом сказал:
— Гунны — волки. Волк не союзник. Волк — охотник. Сегодня он с нами — потому что мы идём на готов. Завтра готы падут — и он пойдёт на нас. Не союз — перемирие. Не дружба — общая добыча. Пока добыча общая — вместе. Когда кончится — каждый сам.

Бус кивнул. Посмотрел на Бояна.
— Спой, — сказал он.

XII. ГИМН БОЯНА

Боян встал. Отрок — четырнадцать лет, тонкий, как трость, с глазами, которые видели больше, чем прожито. В руках — гусли. Не простые: дубовая доска, струны из жил оленьих, на накладке — резьба: птица с лицом девы. Гусли Златогора — он сам вырезал, сам натянул струны, сам настроил. Подарил Бояну, когда тот родился. «Когда придёт время — сыграешь», — сказал тогда. Время пришло.

Боян тронул струны. Тихо. Один звук — долгий, чистый, как капля в колодец. Потом — второй. Третий. И запел.

Голос у Бояна был — не мужской, не женский. Не отроковий. Голос — речной. Как Этока, что течёт с Алатырь-горы: сначала ручей, потом река, потом — поток. Песня началась тихо — и росла.

Пел о Дажене, отце Бусовом, что основал Кияр у Белой горы. Пел о Белоярах, чей род — от самого Сварога, от первых людей, что вышли из-за Ирия. Пел о Бусе — как тот родился в ночь Чигиря-звезды, как волхвы назвали его Побудом, как он ездил в Никомидию, говорил с императором Константином, слушал Ария.

Пел о Златогоре — как тот ходил по горам, волхвовал, нашёл метеоритное железо, выковал меч.

Пел о Лебеди. Тут — голос дрогнул. Но не сорвался. Пел о том, как Лебедь уезжала к Германариху — с непокрытой головой, с прямой спиной. Как Рандвер полюбил её — не по расчёту, по сердцу. Как Бикки шептал и строил. Как побег был — и как конец. Как двенадцать антских воинов легли у брода, прикрывая княжну. Как Лебедь пела перед казнью — и братья услышали за тысячу вёрст.

Пел о бое. О рыкарях, что шли обнажёнными. О сурье — мёде на лютике, что сжигает страх. О мече Златогора и копье Буса, что ранили Германариха.

Пел — и в песне его было всё: рождение и любовь, предательство и месть, жизнь и смерть. Не хроника — молитва. Не сказка — правда. Сорок вождей слушали — и каждый слышал своё: кто — отца, кто — сына, кто — сестру, кто — себя.

Песня кончилась. Тишина — такая, что слышно было, как костры трещат. Златогор встал, подошёл к Бояну, положил руку на голову:
— Ты — Боян. Вещий. Отныне — что споёшь, то и будет. Что запомнишь — то и останется. Ты — память наша. Ты — голос.
Боян молчал. Слёзы — нет. Глаза — сухие. Он уже понял: его дело — не плакать. Его дело — петь.

XIII. НОЧЬ

После тризны — ночь. Вожди разъехались по шатрам. Костры догорали. Стража — по периметру. Конь на привязи. Меч — под головой.

Амал Венд пришёл в полночь.

В «Гетике» Иордана он — Винитарий: «победитель венедов». В русколанских преданиях — Амал Венд: готский королевич из рода Амалов, но с венедской кровью, по матери. Полугот, полуславянин. Жестокий, хитрый, мстительный. Преемник Германариха — старик умирал, и Амал Венд взял власть.

Не один — с дружиной. Пятьсот готов. Тихо, по траве, без факелов. Готы умели ходить в темноте — лесной народ, ночники. Кони — шагом, без копыт: обмотали тряпками. Мечи — в ножнах. Копья — обмотаны кожей.

Стража — не успела. Первые часовые сняли — тихо, ножом. Потом — в шатры. Амал Венд не хотел убивать — хотел брать. Живыми. Всех сорок.

Бус проснулся от запаха. Не от звука — от запаха. Готы пахли железом и конским потом — не свой, антский, запах. Бус открыл глаза — и увидел: в шатре — двое. С верёвками.

Он вскочил. Успел ударить одного — кулаком в лицо. Второй — бросился, повалил. Бус бился — как зверь, голыми руками, молча. Но их было много. Навалились, скрутили. Руки — за спину, ноги — вместе. Веревки — сыромятные, мокрые: высохнут — врежутся в кость.

Златогор — в соседнем шатре — услышал. Не крик — тишину. Тишину там, где должен быть шум. Выхватил меч метеоритный — и вышел. Темно. Тени. Готы, много, со всех сторон. Рубил. Меч — небесный, режет железо, как масло. Двоих — напополам. Но их было слишком много. Копьё — в бок. Копьё — в ногу. Упал.

Вожди — кто проснулся, кто нет. Кто проснулся — бился. Кто не успел — взят в спящем виде. Кое-кто — из молодых — вырвался, убежал в степь. Но большинство — схвачены. Сорок — как Амал Венд и хотел. Он знал число. Он считал.

К утру — всё. Тишина. Костры потушены. Шатры срезаны. Трава — примята, в крови. И — пусто.

XIV. РАСПЯТИЕ

Везли — три дня. На запад. Не к готским городам — к горам. К Кавказу. Туда, где Эльбрус белеет, где Алатырь-гора, где Кияр. Амал Венд вёз антов обратно — на их же землю. Не случайно. Он хотел показать: вот ваша земля — и вот вы, на ней, распятые. Чтобы каждый, кто пройдёт мимо, видел. Чтобы каждый, кто услышит, — боялся.

Место выбрали — у реки Этоки, у подножия горы. Каменистый склон, открытый, со всех сторон видно. Кресты — из бруса, тяжёлые, грубые, сколоченные наспех. Косые — андреевские, X-образные. Не римский крест — косой. Позорней.

Буса привязали первым. Не гвоздями — верёвками. Амал Венд не хотел, чтобы они умерли быстро. Он хотел, чтобы висели — долго. Чтобы смотрели. Чтобы каждый, кто идёт по тропе, видел — и помнил.

Сорок крестов. Сорок вождей. По одному — на каждый. Златогора — тоже. Раненого, в крови, с закрытыми глазами. Он не кричал. Он молчал с того момента, как его схватили. Волхв, который умеет молчать, — страшнее волхва, который говорит.

Бус висел — и смотрел. Не на кресты, не на готов, не на Амала Венда. Смотрел на гору. На Алатырь. На белую вершину, где снег и ветер, где орлы не летают, где он сидел три дня и вспоминал Никомидию, Константина, Ария, Лебедь.

Висели — день, два, три. Воды — не давали. Еды — не давали. Солнце — жгло. Ночи — холодные. Готы — стерегли. Амал Венд уехал — на третий день. Не мог смотреть? Или — не хотел.

На третью ночь — лунное затмение. Полное. Земля — дрогнула. Луна — покраснела, налилась кровью. И в этом свете — красном, мёртвом — Бус поднял голову и сказал:
— Сорок — не конец. Сорок — начало.
Потом — замолчал. И — умер.

И в тот миг, когда Бус умер, сорок птиц — белых, мелких, как лебединые птенцы — поднялись с крестов. Не с тел — с воздуха. Как будто родились из ничего. Сорок белых птиц — взвились в небо, и закружились — над горой, над рекой, над крестами. Кружились — и кричали. Тихо, тонко, как струны гуслей.

И кружились — сорок дней.

Каждый день — прилетали на рассвете, кружили до заката, уходили — и возвращались на следующее утро. Сорок дней. Ни разу — не пропустили. Готы смотрели — и крестились. Местные — аланы, горцы — приходили и клали хлеб на камни. Волхвы — те, кто уцелел — приходили и молились.

На сороковой день — прилетели в последний раз. Покружились — и улетели. На восток. Туда, где восходит солнце. Туда, где Сварог.

И с тех пор — сороковой день. Сороковой день поминок. Сорок дней — срок души на земле. Сорок дней — между жизнью и тем, что дальше. Отсюда — обычай: поминать на сороковой. Не от греков, не от римлян, не от христиан. От антов. От Буса. От сорока белых птиц.


XV. РАСПЛАТА

Златогор — не умер на кресте. На третью ночь, в затмение, когда земля дрогнула и готы отвлеклись — он открыл глаза. Верёвки — сыромятные, мокрые, но Златогор был волхв. Он знал, как сушат верёвки, и знал, как мокрые рвутся. Он ждал. Три дня — ждал, пока верёвки сохнут, твердеют, потом — трескаются. Волхв, который умеет ждать, — страшнее волхва, который кричит.

На третью ночь — рванул. Тихо. Верёвка — лопнула. Руки — свободны. Ноги — скручены, но он перетёр верёвку о камень. Гот-страж — спал. Златогор сполз с креста — и ушёл. В ночь. В горы. Раненый, голый, без оружия. Но — живой.

Его нашли — через неделю. Волхвы — в горной пещере, куда он добрёл по запаху воды. Вылечили. Выходили. Но Златогор — изменился. Волхв, прошедший крест, — не тот, что был до. Он молчал. Долго. Говорил — только когда нужно. И когда говорил — каждое слово было — как камень. Тяжёлое, точное, навсегда.

Бояна Амал Венд не взял. Отрок, не вождь, не воин. Готы его не заметили — или пожалели. Боян остался — один. С гуслями. С голосом. С памятью сорока имён.

Он пошёл — по Руси. Не на запад, не на восток — по Руси. От града к граду, от рода к роду. Пел — и учил. Пел о Бусе, о Златогоре, о Лебеди. Пел о сорока вождях — по имени каждого. Имена — помнил. Все сорок.

Через год — его знали от Ильменя до Дона. Через два — от Дона до Дуная. Через пять — его песни пели везде, где жили славяне. И былинники — те, кто слышал Бояна, — пошли за ним. По Руси. С гуслями, с песнями, с памятью. От деревни к деревне, от города к городу. Так появились былины — не записанные, спетые. Так сохранилось — всё.

Гунны шли — давно. От самых границ Китая, через горы, через Волгу, через аланские степи. Теперь — через антские. Орда — не войско, поток. Текли на запад. На готов.

Анты встретили гуннов — не с мечом, с чашей. Златогор — исцелённый, молчаливый, в шрамах от креста — поехал к гуннскому царю Баламберу. Не с дарами — с правдой. Рассказал — о Бусе, о распятии, о сорока птицах. Баламбер слушал. Гунны — уважали мёртвых. У них свой обычай: если враг убит позорно — его убийца — позорнее. Распятие — не воинская смерть. Распятие — рабская.
— Этот Венд, — сказал Баламбер, — он — ваш и наш. Он — убил — не по чести. Он — умрёт.

Но — сначала — война. Анты и гунны — вместе — пошли на готов. Амал Венд вышел навстречу. Три битвы. Первую — выиграл Винитарий. Вторую — тоже. Третью — на реке Эрак — Баламбер выиграл сам. Подкрался — гунны умеют подкрадываться — и пустил стрелу. В голову. Винитарий упал. Мёртв.

Сорок птиц — прилетели. В последний раз. Покружили — и улетели. На восток.

XVI. Вассальная присяга

После гибели Винитария — готы покорились гуннам. Остготы — те, что остались — приняли вассалитет. Баламбер взял в жёны племянницу Винитария Вадамерку — по гуннскому обычаю: брак закрепляет власть. Готами правил свой царёк — из рода Амалов, но под гуннской рукой.

Анты — тоже под рукой. Не рабы — вассалы. Златогор — произнёс присягу. Не перед Баламбером — перед небом. «Я, Златогор, из рода Белояров, брат Буса, — клянусь: идти с гуннами, пока гунны идут на готов. Пока последний гот не уйдёт с нашей земли — я с тобой. Когда уйдёт — я свободен». Баламбер — принял.

Шли — годы. Гунны шли на запад. Сначала — на Дунай. Потом — за Дунай. В Галлию. В 451 году — к Каталаунским полям. Аттила — гуннский царь, наследник Баламбера — собрал орду: гунны, остготы, гепиды, герулы — и анты. Анты — в строю Аттилы. Славяне — в гуннском войске. Златогор — старый, седой, в шрамах — на коне, с мечом метеоритным. Боян — не с ним. Боян — в Руси, поёт. Но песни его — здесь. Их поют антские воины перед боем: о Бусе, о Лебеди, о сорока птицах.

Битва — Каталаунская. Римляне, вестготы, франки — с одной стороны. Гунны и союзники — с другой. Крови — столько, что ручьи покраснели. Аттила — отступил. Не разбит — отступил. Златогор — ранен. Снова. Но — жив. Всегда — жив.

После Каталаун — Аттила ушёл в Италию. Потом — умер. Гуннская орда — распалась. Союзники — разошлись. Готы — ушли на запад, в Рим, в Галлию, в Испанию — основали свои королевства. Анты — вернулись.

Златогор вернулся — в Русколань. То, что осталось. Кияр — разрушен. Городища — сожжены. Степь — пуста. Но — жива. Народ — жив. Анты — не исчезли. Разошлись — по Поднепровью, по Подонью, по Ильменю. Строили — заново. Не крепости — дома. Не державу — общины. Пахали. Рожали. Помнили.

Боян — встретил Златогора на пороге. Старик — и старик. Один — от ран и лет. Другой — от песен и слёз. Обнялись. Боян заплакал — впервые за все годы. Златогор — нет. Он уже не мог плакать. Крест — забрал слёзы.

Былинники — пошли по Руси. С песнями Бояна. С именами сорока вождей. С памятью — которую нельзя убить, потому что она — в песне, а песня — в воздухе, а воздух — везде. От Ладоги до Чёрного моря, от Карпат до Волги — пели. О Бусе. О Лебеди. О Златогоре. О сорока белых птицах.

Так — слава Буса — пережила Буса. И гуннов — пережила. И готов — пережила. И Рим — пережила. И Византию — пережила. Потому что песня — дольше железа.

ЭПОЛОГ. VI ВЕК

Прошло — сто лет. Может, больше. Русколань — забыта. Кияр — зарос. Алатырь-гора — стоит, но никто не помнит, кто у её подножия жил. Бус — имя, которое поют, но не знают, кто был.

Но анты — живы. Славяне — живы. Разрослись, расплодились, расселились — от Балтики до Балкан, от Эльбруса до Днепра. И — стали сильны.

А Византия — стала голодна. Империя — старая, богатая, ленивая. Золото — есть, рабов — нет. Поля — пусты, войны — долгие, солдаты — дороги. Император Юстиниан — или кто-то до него — сказал: «Идите к славянам. Берите. Грабьте. Везите рабов. Славяне — не народ, славяне — добыча».

Византийские отряды — наёмники, федераты, тагмы — стали приходить. На Дунай, в Поднепровье, в Крым. Жгли деревни. Брали людей. Везли на рынки — в Константинополь, в Сирию, в Египет. Славянин на невольничьем рынке стоил — как конь. Иногда — дороже. Потому что славянин работал. Не ленился. Не бунтовал. Жил — и работал. Пока не умирал.

Был в Византии полководец — Хильбудий. Назначен магистром армии во Фракии. Может быть — сам из антов: имя славянское, и Прокопий Кесарийский намекает. Три года Хильбудий сдерживал славян, сам ходил за Дунай, разорял славянские селения, брал пленных. В 533 году — убит в бою. Славянин — убивал славян за византийское золото. И погиб — от славянских рук.

Славяне — терпели. Долго. Как терпели готов, как терпели гуннов. Но — всему — предел.

Предел пришёл — когда славяне перестали терпеть и начали наступать. Сначала — набеги: переходили Дунай, грабили византийские города, уходили. Потом — стали оставаться зимовать на византийской земле. Перелом. Раньше приходили летом — уводили скот, людей, имущество. Теперь — оставались. Жили. Захватывали. Оседали.

В 548 году — опустошительный поход в Иллирию. Славяне дошли до Адриатики. Взяли город Топер. Перебили пятнадцать тысяч мужчин. Женщин и детей — угнали. Византия — в ужасе.

А на севере, у Ильменя, в земле словен, поднялся князь. Буривой. Потомок Владимира Древнего — того, что воевал с Аттилой, что вёл славян в гуннском строю на Каталаунских полях. Буривой — девятое колено от Владимира. Девять поколений — от Каталаун до Ильменя. И память — жила. Песни Бояна — жили. И былинники — жили.

Буривой — собрал словен. Не для грабежа — для защиты. «Они приходят к нам — и берут. Дети, жёны, братья. Везут — и продают. Долго ли? Не долго. Пора — пойти к ним. Не грабить — наказать. Показать: славянин — не раб. Славянин — воин. Внук Буса. Правнук Златогора. Хранитель песни».

И пошёл Буривой — на юг. С словенами, с кривичами, с чудью, с мерей. Через леса, через реки, через степь. До Чёрного моря. До Дуная. До византийских крепостей.

И былинники — шли с ним. С гуслями, с песнями. И пели — старые песни. О Бусе. О Лебеди. О сорока белых птицах. И — новые. О Буривое. О словенах. О мести.

А Боян — если и умер, то не до конца. Потому что каждый, кто берёт гусли и поёт о прошлом, — Боян. Каждый, кто помнит имена, — Боян. Каждый, кто говорит правду о мёртвых, — Боян.

Сорок птиц — летают. До сих пор.

Здесь кончается сказ. Дальше начинается история.