Якуб Колас. Сымон-музыкант. Часть 1. 5

Якуб Колас
Сымон - Музыкант    Часть 1.5
(Иллюстрация - OpenAI)

Сперва опубликован авторский перевод, затем - оригинал,
после оригинала перевод П. Семынина

Часть 1

5

Холодает за Покровом,
Ветер лист с деревьев снес.
На полях свои оковы
Раскидал ночной мороз.
Никого на сжатом поле.
В скирды убрано давно.
Осень. К жизни мало воли;
Мертво, пусто и темно.
Все затихло, как в могиле,
Над землей повис туман:
Он свои волокна-крылья
Опустил на холм-курган.
Одиночество и скука
На полях то здесь, то там -
Словно древняя старуха
Молча бродит по углам.
Мир затих в безмолвном горе,
Небо мокрое, земля.
Лишь озимых клин, что море,
Зеленеет, взор маня.
Для Сымонки все наука;
Вывел стадо на лужок.
Глухо, тихо, нет ни звука.
Под сосной сел пастушок,
А овечки, где возможно,
Травку ели на ходу
И смотрели вдаль тревожно,
Будто чуяли беду.
Так на то они овечки:
Всех пугаются, бегут,
На сосну, на куст у речки
Без конца копытцем бьют.
А Сымонка с них смеялся:
- Ну и глупые, ха-ха!
Куст им грозным показался! -
Так под говор пастуха
Успокаивалось стадо,
И все шло потом как надо.
Не поймет Сымон овечек,
В их повадках видит страх:
- С кем, друзья, боитесь встречи?
Что у вас там в головах? -
Говорил малец шутливо,
Самого испуг догнал;
И с опаской, боязливо
Лес у поля озирал.
«А не волк ли их пугает?» -
Лишь успел помыслить он, -
И затрясся наш Сымон:
Волк из чащи выбегает.
Дикой злобою сгорая,
Зверь врезается в овец.
Отчего ж судьба такая?
Скорым видится конец!
Пасть разинута у волка,
Сам огромный и седой,
Шерсть топорщится на холке,
Ясно виден клык большой:
Страшный, ржавый и кривой.
Побежало стадо хватко,
От копыт дробится звук,
Волк кусает за лопатку,
Шею, горло и - каюк!
Только зубом чуть коснется
Или грудью прямо в пол -
Ни одна не отобьется,
Трупом валится на дол.
Крик вослед, без веры в чудо,
Малый двинул, где беда:
- Га! Ага! Ты-га, паскуда!
Люди, волк! Сюда! Сюда! -
Разогнал овец зверюга,
Трех на месте положил,
Да баранчика схватил
И понесся в лес, ворюга!
А каков был страх Сымонки!
Так кричал, совсем охрип,
В горле сухо у мальчонки,
И во рту язык прилип.
Все вокруг вдруг стало тихо,
Скулы белые, как мел.
Волк принес такое лихо,
Стал Сымонка не у дел;
Плачет горькими слезами,
Перед ним лежит овца.
В лес кто ездил за дровами,
Услыхали плач мальца.
Пусть на шум бежали живо,
Но не сильно помогли:
Отыскать овец пугливых
Лишь в кустарнике смогли.
Гнал Сымон остаток стада.
Знал: за сгубленных овец
Пастушку одна «награда» -
Не простит ему отец.
Не помогут отговорки,
И ремня не миновать,
Впереди такая порка,
Звезды станет узнавать.
А о том, что не виновен,
И не думал мальчик тут:
Для него беспрекословен
Наперед отцовский суд.
Только нет! Он скажет: «Папа,
Все глаза я проглядел,
Да внезапно сиволапый
Волк огромный налетел.
Я кричал, осип от крика.
«Га-а»! - И мальчик показал,
Как его охрипший, дикий
Голос зверем зазвучал.
Только татка не поверит,
По избе напустит гром!
Не хотелось даже двери;
Открывать на ужин в дом.
Брел домой Сымон по стеге:
От беды совсем притих,
Перед ним везли в телеге
Трех овечек неживых.
А село уже все ближе,
Задержался в поле он,
Виден дом с простою крышей,
Шест высокий у окон.
Вот подъехали мужчины
И овец во двор несут.
Им навстречу из овина
Дядьки два его бегут.
Рядом стала мать родная…
Прочий люд сыпнул туда…
«Жизнь, Сымон, твоя худая!
Будет, брат, тебе беда!»
Следом чешет дядька Юрка:
- Хорошо попас овец!..
Где ж баранчик?.. Вот и шкурка,
Вот и мяско!.. Молодец!
Половина всего стада…
Прополол, так прополол! -
Замолчал, здесь слов не надо,
Только взглядом уколол,
Сам погнал во двор овечек.
А Сымон, как перст, один,
Торбу свесивши за плечи,
Молча тянется за ним,
Словно неводом опутан
Болью этой и бедой,
И неласковой судьбой
В землю вжат в одну минуту.
Вот и дворик их и хата;
Во дворе и у ворот
Шума-гомона богато,
Отовсюду здесь народ.
Мгла под вечер опустилась
Пеленою над селом.
У Сымонки память сбилась,
Что и как пошло потом.
Только всполохи мгновений,
Лоскуты каких-то фраз
С чередою выяснений, -
Все смешалось в этот раз.
- Покромсал  овец дородных!
Ты куда смотрел? Где был?
Змей, гаденыш подколодный,
Пусть тебя б он задушил! -
Сам отец обсыпал градом,
Не жалеет злобных слов.
Не дождаться, знать, пощады,
Но на все малец готов:
Будут лаять - пусть облают,
Будут бить - пускай и бьют,
Те угрозы не пугают,
И не трогают ничуть.
Тяжело быть всем ненужным,
Пастушок забился в кут;
В этом мире равнодушном
Не жалеют и не ждут.
- Что стоишь, где бес колдует,
Горе нам, а не дитя
В дом иди, - мать негодует
Недопеченный, кутья! -
И вздохнула. Маме снова
Сына жаль, и жаль овец,
Отозваться хочет словом.
А из хлева к ним отец.
Злой, напастью разогретый,
Брови сдвинуты на нос…
- Стой, Панас, не бей его ты,
Он свой ум в чулан отнес.
- Вон отсюда, чтоб и духа
Твоего не чуять мне!
Там где ты - беда, разруха,
Потому и на селе               
Показать мне мерзко очи!
Бери скрипку, смык - и вон!
Уходи, куда захочешь,
Ты не сын мне здесь, Сымон! -
Будто в грязь ступив ногою,
Мальчик изгнанный стоял,
И у пуни под стрехою
В сумрак ночи поглядал.
Не рыдал - пропали слезы,
Они все - на дне души.
Над болотом ветер лозы
Безучастно ворошил.
И на всем на белом свете
Не нашлось к кому бежать,
Кто бы мальчика приветил,
И к себе бы смог прижать.
Постоял, остыл немного,
Перелез через забор,
Скрипку взял, пошел дорогой,
Где все дальше, дальше двор.
— Ты, отец, не знаешь меры!
Так он сильно виноват?
Где ему осилить зверя?
Позови уже назад! -
Сердце матери болело,
- Хлопец белый был как мел,
Испугался - знать, задело,
За полсуток постарел…
— Пусть немного и повоет,
Сам прискачет. Не иди.
Как замерзнет, дверь откроет;
Сядь-ка лучше и сиди.
Только мать не усидела:
На крыльцо, потом во двор.
-Где ты? - крикнула несмело.
Никого. Лишь ей в укор
Небо черное глядело.
Словно небу захотелось
Завести вдруг разговор,
Что вины на хлопце слишком.
А за что? Здесь в толк не взять. -
Упрекают в чем сынишку?
Как он волка мог унять?
Парня выгнать среди ночи!
-Го-о, Сымон! - молчок в ответ,
Мать мальца увидеть хочет,
Где кончается штакет;
Вышел батька: - Иди кушать.
Не слоняйся, а то - дам!
Сын отца обязан слушать,
Что хоронишься ты там?
Вижу, вижу! - Нет, не слышал,
И не видел, как назло.
Липкий мрак осел на крышах
И окутал все село.
Гнев отца давно забылся.
Все пугал мальца, и звал,
Но Сымон не возвратился,
Ни полсловка не сказал.
__________________

Якуб Колас
Сымон - Музыка  Частка 1.5

Частка 1

5

Час падходзіў за Пакровы.
Вецер ліст з лясоў атрос,
І на поле свае ковы
Кінуў злёганьку мароз.
Агалела поле. Знята
Збажына з яго даўно.
Глуха, пуста і зацята,
І нікога не відно.
І ціхутка, бы ў магіле,
Звіс нязрушана туман
І свае валокны-крылле
Абапёр на той курган.
Адзінотай і пустэчай
Ўсюды веяла з палёў,
Нейкай млявасцю старэчай
Аддавала ад лугоў.
Жыццё ўнікла. Бы ў жалобе,
Неба цьмілася, зямля;
Толькі ў руневай аздобе
Вочы песціла ралля.
У такі час наш музыка
Пасвіў статка авячок.
Ціха, глуха, ані зыку.
Сеў пад хвойкай пастушок,
А авечкі рунь шчыпалі
Каля лесу тут адны
Ды трывожна пазіралі
І пужаліся яны.
Але іх такая ўдача:
З глупства пудзяцца, бягуць,
Камень, хвойку, куст убачаць,
Капыткамі землю б;юць.
І Сымонка з іх смяяўся:
– Вось дурныя, ха-ха-ха!
Куст ім страхам паказаўся! –
Пад гаворку пастуха
Заспакойвалася статка,
І час зноў праходзіў гладка.
Але сёння надта пудкі
Штось авечачкі былі.
Але сёння надта пудкі
Штось авечачкі былі.
– Ну, што з вамі, мае шуткі?
Што вы ў голавы ўзялі? –
Гаварыў Сымонка з імі,
Дый самога страх шугаў,
І трывожна ён вачыма
Поле, хвойнік азіраў.
– Ці не воўк іх тут пужае? –‘
Толькі так памысліў ён –
І затросся ўвесь Сымон:
Воўк з ядлоўцу вылятае
Ды ў авечкі проста садзіць,
Злы, раз;юшаны, бы кат,
І дзе хлопцу з ім тут зладзіць,
Бо такі драпежны гад!
Пасць разяўлена, зубата,
Сам вялізны і сівы,
Хіб адкочан, шэрсць узнята,
Нават клык відаць крывы, –
Вельмі страшны з галавы!
Драпанула раптам статка,
Аж па полі пайшоў грук,
А ён – хоп за карк, лапатку
Ці за горла і – каюк!
Воўчым зубам чуць кранецца
Ці грудзінай дасць упол –
Ні адна не страпянецца,
Трупам кінецца на дол.
З немым крыкам перапуды
Хлопчык кінуўся туды.
 – Га! ага! Ты-га, паскуда!
Людзі, воўк! Сюды! сюды! –
Разагнаў усіх звяруга,
Трох на месцы палажыў,
А баранчыка схапіў
І панёсся ў лес, зладзюга!
І такі быў страх блазноце!
З крыку ён зусім ахрып,
Перасохла хлопцу ў роце,
І язык яго прыліп,
Не мог вымавіць і слоўка,
Пабялеў, як той папер.
Ох, нагнала ліха воўка!
Што ж рабіць-чыніць цяпер?
Страх і жаласць агарнулі,
Плача горкімі слязьмі.
Людзі гэты плач пачулі,
З лесу едучы з дрыўмі,
І на крык хоць беглі жыва,
Ды не ўпору ўжо прыйшлі:
Пазбіраць авец пудлівых
Толькі хлопцу памаглі.
Гнаў Сымонка рэштку статка,
А самога страх шугаў:
Не даруе яму татка,
Што авец не ўпільнаваў!
Чула сэрца, што праборкі
І папругі не мінуць,
Што скрозь столь убачыць зоркі,
Як наджэгі зададуць.
А аб тым, што ён нявінен,
І не думаў хлопчык тут:
Хіба ж быў яму адчынен
Справядлівы бацькаў суд?
Але ж не! ён скажа: «Тата!
Крукам я стаяў, глядзеў,
Ды знянацку воўк пракляты,
Як той віхар, наляцеў.
Я гукаў, ахрып ад крыку.
«Га-а!» – Ён голас тут падаў,
Ды ў яго хрыпаты, дзікі
Голас з грудзяў вылятаў.
Толькі ж дома не павераць.
Ох, раскоціцца там гром!
Не хацеў бы ні вячэраць,
Ні паказвацца і ў дом.
Ішоў хлопчык у трывозе,
Замаркоціўся, прыціх,
А прад ім вязлі на возе
Трох авечак нежывых.
Вот сяло ўжо недалёка,
Затрымаўся ў полі ён.
Унь іх хата, і высока
Шэст убіт каля акон.
Вось спыняюцца мужчыны
І авец у двор нясуць.
На спатканне ім з адрыны
Два дзядзькі яго бягуць,
Штось гавораць... там і маці...
Людзі сыпнулі туды...
«Ну, прапаў ты, Сымон-браце!
Ой, бяды будзе, бяды!»
А вось чэша дзядзька Юрка.
– Добра выпасвіў авец!..
Дзе ж баранчык?.. Ось і шкурка,
Ось і мяска!.. маладзец!
Страты – добрая палова...
Скубянуў, дык скубянуў! –
І больш дзядзька ані слова,
Толькі поглядам кальнуў,
Сам пагнаў у двор авечкі,
А Сымон адзін зусім,
Торбу звесіўшы праз плечкі,
Ідзе воддалек за ім,
Ды маўклівы, бы акуты
Гэтым горам і бядою
І бязмернаю жудою
Да зямлі быў дух прыгнуты.
Вось і дворык іх і хата,
Людзі ў весніцах, дварэ;
Шуму-гоману багата,
Нейкі рух усіх бярэ.
А туман, імга пустая
Цяжка звісла над сялом.
Хлопчык цьмяна памятае,
Што тварылася кругом.
Так, абрыўкі з;яў-малюнкаў,
Слоў нязвязаных нічым,
Недарэчных вырахункаў, –
Ўсё вілося перад ім.
– Але ўсе ж папарываны!
Ты ж чаго глядзеў? дзе быў?
Вужу, гадзе шальмаваны,
Лепш цябе б ён задушыў! –
Бацька ў роспачы, у злосці
Кінуў жмут калючых слоў.
Не, чакаць няма мілосці,
Але ён на ўсё гатоў:
Будуць лаяць – няхай лаюць,
Будуць біць – няхай і б;юць, –
Тыя грозьбы не пужаюць
І не кратаюць нічуць.
Усяму, усім старонні,
Ён стаіўся ў кут адзін,
Ён нібы ў пустым бяздонні
Стаяў некалькі часін.
– Што стаіш там, як закляты?
Гора ты нам, не дзіця! –
Кажа маці: – ідзі ў хату,
Недапека ты, куцця! –
І ўздыхнула. Мусіць, матцы
Шкода стала бедака,
Трэба ж к сыну хоць азвацца;
А йдзе бацька з хлевушка,
Ён узбураны, сярдзіты,
Бровы ссунуты на нос...
– Годзе ўжо, Панас, не бі ты,
І так розум ён растрос.
– Вон адгэтуль, каб і смроду
Мне твайго тут не было!
Ты штодзень мне робіш шкоду,
З-за цябе і на сяло
Паказаць мне брыдка вочы!
Бяры скрыпку, смык і – вон!
Ідзі з дому, куды хочаш –
Больш не сын ты мне, Сымон! –
Хлопчык, змешаны з гразёю,
З дому выгнаны, стаяў
Каля пуні пад страхою
І ў мрок ночы пазіраў.
Ён не плакаў – зніклі слёзы,
Яны ўсе – на дне душы.
А дзесь вецер вербалозы
Над балотам варушыў.
А ён глух, не чуў нічога.
А куды йсці? да каго?
Ён не меў нідзе нікога,
Хто б схіліўся да яго.
Пастаяўшы, хлопчык рушыў,
Пералез знаёмы плот,
Скрыпку ўзяўшы, і патрушыў
Упярод і ўсё ўпярод.
– Трэба, бацька, ведаць меру!
Хіба так ён вінават?
Дзе яму даць рады зверу?
Ідзі кліч яго назад! –
Сэрца маткі не ўтрывала: –
 Хлопец з страху пабялеў,
Перапудзіўся не мала,
За дзень гэты пастарэў.
 – От, няхай там паскавыча;
Не дзе дзенецца, не йдзі:
Змерзне, сам, нябось, прысмыча;
Сядзь ты лепей і сядзі.-
Толькі ж маці не ўсядзела,
Выйшла ціхенька на двор.
– Дзе ты? – клікнула нясмела.
Неба цёмнае без зор
Непрыветна пазірала,
Цьма халодная маўчала,
Матцы кідала дакор
І папрокі ёй за тое,
Што пакрыўдзілі сынка.
І за што? за так пустое –
Ці ж ухілішся ваўка?
Хлопца выгнаць проціў ночы!
– Го-о, Сымон! – і ціха зноў,
І глядзяць дарэмна вочы
Па куточках між платоў;
Выйшаў бацька. – Ідзі ў хату.
Не туляйся, а то – дам!
Чуеш! слухаць трэба тату!
Што хаваешся ты там?
Нябось, бачу! – Ды нічога
Ён не бачыў і не чуў.
А мрок-багна строга-строга
Неба, землю агарнуў.
Бацькаў гнеў даўно мінуўся.
Як ні страшыў, ні гукаў,
Ды Сымонка не вярнуўся,
Слыху-голасу не даў.

————————————————————

Перевод П. Семынина
(Текст из книги «Якуб Колас. Собрание сочинений в
Четырех томах. Том 2. Художественная литература,
Москва, 1951 г.)

Часть 1

2

Уж Покров не за горами,
Ветер рощи обнажал,
Молодой мороз утрами
В колеях ледок ковал.
Глухо в поле. Опустели
Нивы желтые давно,
Не услышишь птичьи трели —
Грустно, холодно, темно.
В тишине над всей землею
Недвижим повис туман,
Скрыв белесой пеленою
Вековой вдали курган.
Одиночеством, пустыней
С неба веяло, с дорог,
Сединою ранней иней
На кусты, на травы лег.
Прогнала веселье осень,
Пригорюнилась земля,
Оживляла только озимь
Потускневшие поля.
Днем таким овечек стадо
Выгнал на поле Симон;
Тишина ему отрада…
Сел на мох под елку он,
А овечки озимь ели,
Чуть к лесочку отойдя,
И пугливо в лес глядели,
Вдруг ушами поводя.
— Ну, и глупая скотина!
Ветер тронет куст — бегут,
Камень встретят, хворостину,
Уж копытом землю бьют. —
И Симонка усмехался: —
Ишь, дрожат от пустяка,
Куст им волком показался! —
Так под говор пастушка
Успокаивалось стадо,
И катилось время ладом.
Но сегодня в самом деле
Будто всех овец трясло!
— Ну, чего вы одурели?
Что вам в голову взбрело? —
Говорил Симон со стадом,
Все ж тревожился и сам
И, приставши, зорким взглядом
Шарил в поле по кустам.
«Уж не волк ли их пугает?» —
Только так подумал он,
И похолодел Симон:
Волк из лесу вылетает,
На овечек прямо садит,
Злой, оскаленный, что кат.
Где уж с ним парнишке сладить,
Этакий страшенный гад!
Пасть большущая раскрыта,
Даже клык видать кривой,
Очи блещут зло, не сыто,
Сам косматый и седой.
Стадо кинулось со стоном,
Аж пошел по полю стук,
А он хвать одну с разгона
Да за горло, и — каюк!
Волчьим зубом чуть коснется
Или грудью налетит,
И овца не встрепенется —
В поле мертвая лежит.
С диким криком, перепуган,
Хлопчик кинулся туда.
— Га-га-га! Пошел, зверюга!
Люди, волк! Сюда, сюда! —
Волк овец развеял в поле,
Трех на месте уложил,
А баранчика схватил
Да и в чащу, на приволье!
У Симонки сердце ныло,
И от криков он охрип,
На пригорке сел без силы,
Онемел язык, прилип,
Произнесть не может слова,
Бел, что стенка, паренек.
Ох! нагнало зверя злого
Лихо черное не в срок.
Страх и горе душу смяли,
Плачет мальчик, жив едва.
Люди плач тот услыхали,
Из леска везя дрова.
Хоть на крик бежали живо,
Да поспеть уж не смогли,
Лишь собрать овец пугливых
Пастушонку помогли.
Гнал Симонка стадо робко,
Еле ноги волочил,
Ох, задаст же тятька трепку,
Что овец не сохранил!
А о том, что он невинен,
Хлопчик и не думал тут:
Разве был хоть раз доныне
Справедливым батькин суд?
Нет, он скажет все же: «Тата!
Я не спал, вокруг глядел,
Да внезапно волк проклятый,
Словно вихорь, налетел.
Только дома не поверят,
Ох, раскатится же гром!
Не хотел бы ни вечерять,
Ни показываться в дом.
Брел, объят тоскою жгучей,
Бедный хлопец наш в пыли,
На телеге же скрипучей
Трех овец в село везли.
Вот село уж недалёко,
Задержался в поле он,
Вон и дом их, шест высоко
Там поднялся у окон.
Видно, как телега стала, —
Трех овец во двор несут,
И, накинув что попало,
Дядьки из дому бегут,
Говорят о чем-то. Люди,
Суетясь, спешат туда…
— Ну, Симонка, — худо будет!
Ох, беда тебе, беда!.. —
А вот чешет дядя Юрка:
— Хорошо ты пас овец!
Где ж баранчик?.. Вот и шкурка…
Вот и мясо!.. Молодец!..
Вот доверь, пошли такого!
Напорол так напорол! —
Больше не сказав ни слова,
Только взглядом уколол
И погнал во двор овечек,
А Симонка шел за ним,
Торбу вскинувши на плечи,
Молчалив и нелюдим.
Вот и дворик их и хата,
У крыльца, в сенях народ,
Гомон, шум, кричат ребята,
Норовя пролезть вперед.
Плыл тревожный говор люда
В тьме, нависшей над селом,
Различал мальчонка худо,
Что творилося кругом.
— Погубил почти полстада!
Ты чего ж смотрел? где был?
Самого бы лучше, гада,
Волк на месте задушил! —
Батька злой, сверкая взглядом,
Кинул жгут колючих слов.
Нет, не жди теперь пощады!
Да Симон на все готов:
Будут лаять — пускай лают,
Будут бить — пусть хоть убьют,
Все угрозы не пугают,
Никакой не страшен суд.
Он, как будто издалёка,
Как чужой на все взирал,
В забытьи таком глубоком
Долго он один стоял.
— Что стоишь там, как заклятый?
Грех наш, господи, прости! —
Мать сказала, — иди в хату,
Пропадешь ты без пути! —
И вздохнула. Жалко стало
Несуразного сынка,
Острой болью сердце сжало.
Вдруг отец из хлевушка
Вышел темный и сердитый.
Не сдержала мамка слез:
— Не дерись уж, погоди ты,
Разум он и так растряс. —
— Прочь отсюда, чтоб и смрада
Твоего мне здесь не знать,
Дня прожить не можешь ладом,
На село уж показать
Стыдно мне, седому, очи.
Скрипку забирай и — вон!
Вон из дому — куда хочешь,
И не сын ты мне, Симон! —
Хлопец, выгнанный из дому,
У гумна на камень сел.
Горе билось в горле комом,
В тьму ночную он глядел.
Он глядел не плача. Слезы
Были все на дне души.
Где-то сонный ветер лозы
На болоте ворошил.
Хлопец встал, не размышляя,
Перелез через заплот,
Скрипку к сердцу прижимая,
Зашагал вперед, вперед…
— Ты, отец, уж слишком круто,
Разве малый виноват,
Что не сладил с волком лютым?
Выйдь, поклич его назад! —
Сердце мамки тосковало. —
Ведь мальчонка побелел,
Испугался, знать, не мало,
За день прямо постарел.
— Нет, пускай он там поплачет!
Цел он будет, не ходи!
Как замерзнет, сам прискачет,
Сядь уж лучше и сиди. —
Только мать не усидела,
Вышла тихо на крыльцо.
— Где ты? — крикнула несмело.
Ночь пахнула ей в лицо
Неприветливо, тоскливо.
Тьма сдвигалась молчаливо.
— Эх, обидели сынка,
Встреча с волком нелегка!..
Эй, Симонка! — тишь опять,
И глядят напрасно очи,
Вытирает слезы мать.
Вышел батька: — Иди в хату,
Да не прячься, а то — дам!
Понял? Слушать надо тату!
Что ты скрылся, дурень, там?
Небось вижу! — Но за тьмою
Он не видел ничего.
Встав кругом глухой стеною,
Ночь глядела на него.
Батька больше не сердился
И Симонку долго звал,
Только сын не воротился —
В темноте сырой пропал.