Пронырой он был ещё тот

Чурморкин  направлялся в гости к Порчакову, с которым завёл дружбу из корыстных побуждений. Он пел дифирамбы новоиспечённому товарищу, а тот, развесив уши и впрямь верил, что он такой рас такой, замечательный, примечательный, рас хороший, чуть ли не родной. И Порчаков свято верил в ту «лабуду», которую гнал ему новый друг, не забывавший подметать всё со стола, что накладывал хозяин дома, отличавшийся гостеприимством, хлебосольством. Когда на столе появилась чёрная икра, куски отварной сёмги, скумбрия копчённая и скумбрия, консервированная в банке, Чурморкин остолбенел от такой щедрости Порчакова, потому что обстановка в квартире желала оставлять лучшего, она свидетельствовала о бедности её хозяина.
- Это откуда такое изобилие, Трифон Самуилович? – подивился Чурморкин такому щедрому изобилию, что оказалось на столе.
- Кредит взял в банке, Тимофей Самойлович, должен же я как – то угощать хлебосольно своего друга, который не жалеет красок в описании моих добродетельных качеств, а я хочу соответствовать этим качествам, что они не пустой звук, а действительно соответствуют действительности.
Причмокивая губами от удовольствия, Тимофей Самойлович потянулся к тарелке с чёрной икрой, чтобы отведать дорогого деликатеса. Но Трифон Самуилович неожиданно схватил тарелку с икрой под носом дорогого гостя и плеснул содержимое тарелки ему прямо в лицо. 
- Кушай, Тимоша, кушай дорогой мою икорку, да поглядывай ты зорко, - сказал спокойным голосом хозяин дома, как будто ничего и не произошло.
- Это что было? – спросил Трифона ошеломлённый Тимофей, - это такой знак уважения ко мне, что в морду мне икрой швыряешься?
- Это и есть особенности моего нестандартного гостеприимства, уж не обессудь, Тимофей Самойлович. Я это потому такое безобразие совершил, что не поверил в искренность твоего товарищества, дружбы. Ты же врёшь, и не краснеешь при этом. И всё это ради дармового угощения, которое ты от меня ждёшь. Я ж тебя не сразу раскусил. Сначала ты так врал правдиво, что я и повёлся как дурак. А потом вижу, что фальшь проскальзывает в твоих словах, неискренность. Ты языком мелешь, а сам глаз с моих яств не сводишь. И чем красноречивее говоришь, тем больше всяких деликатесов появляется на столе. Ты быстро усвоил эту закономерность, и давай петь кочетом, и так, и сяк. Так что топай проныра отсюда, и больше не появляйся в моём доме. Твои похвалы не греют меня больше. Не от чистого сердца они произносятся, и символизируют твою двуличность.