Мишура Мишки Мишукова

Мишка Мишуков жил в комнатке общежития, и приглашать к себе свою возлюбленную Нинель Охмуряеву ему было настолько стыдно, что он этого и не делал, хотя Нинель нет, нет, да и проявляла интерес к жилью, в котором он живёт. Она иногда во время лунных прогулок по городу спрашивала его:
- Мишель, а ты где собственно проживаешь? У тебя свой дом или отдельная, трёхкомнатная квартира? У тебя такой солидный вид, что я непременно предполагаю, что ты живёшь в пентхаузе, или даже в особняке? А? Не скромничай, Мишель, не таись. Я была бы не прочь, если бы ты меня пригласил к себе. Любопытно взглянуть на твои хоромы.
- Нинель, не называй меня на французский манер. Я Мишка, Михаил, одним словом, Мишаня. Что касается моего жилья то это пока табу. Там ремонт необходим. Мне неудобно приглашать тебя к себе. Подожди с приглашением в мои хоромы годиков двадцать, если не больше. К тому времени всё будет так, как ты захочешь.
Нинель остановилась, не понимая того, что ей сказал сейчас её ухажёр. Она была оглушена, поражена фразой своего возлюбленного насчёт двадцати лет.
- Михаил, что ты сейчас мне сказал? Какие двадцать лет? Что за идиотские шутки? Через двадцать лет я стану старухой. Мне будет сорок пять. Мы же должны где – то жить так, чтобы на сердце было радостно и светло, а не мрачно, холодно и серо.
Понимая, что Нинель его оставит, переключившись на другого претендента на её сердце, Мишуков сказал ей:
- Шучу я, конечно это шутка, Нинель Павловна. Через неделю приглашаю тебя к себе, я произведу какой никакой ремонт, и тогда милости просим. 
На другой день он стал обдумывать в своей захолустной комнатёнке, что же следует ему предпринять. Он решил ослепить Нинель мишурой, накупив полсотни рулонов фольги. Обклеив стены, потолок и даже пол сверкающей в лучах солнечного света фольгой, Мишуков уложился за неделю, произведя такой «ремонт» своего жилья. Пятнадцатиметровая комната, разумеется больше не стала. Как они были в ней эти пятнадцать метров, так и остались. Но сверкающие в лучах солнечного света стены ослепляли глаза. Благо, что комната общежития, в которой жил Михаил, находилась на солнечной стороне. Это был собственно единственный плюс в жилье Миши.
И вот этот день, когда Мишуков повёл свою потенциальную невесту на смотрины к себе, наступил. Он специально пригласил Охмуряеву в солнечный день, а не пасмурный, чтобы эффект был особенно ярок. Идя по длинному коридору общежития, по обе стороны которого были двери комнат, проживающих в них жильцов, Мишуков радовался в душе, что сейчас ошеломит любимую блеском мишуры своей комнаты.
Но случилось непредвиденное в планах Мишки Мишукова. Охмуряева остановилась, не желая идти дальше. Её лицо исказилось таким разочарованием, что Мишка понял, что это конец ихним отношениям.
- Так ты в общежитии живёшь, Михаил? Я дальше не пойду, мне такие хоромы не нужны. Прощай, и больше мне не звони.
- Нинель, а как же наша любовь? Ты меня не любишь и не любила никогда, так, что ли? Твоё вероломство меня угнетает и огорчает.
- Ничего, Мишель, как ни будь переживёшь. Не полезешь же ты в петлю?
- Опять на французский манер меня называешь! Это свинство самое настоящее!
- А теперь я уже никак не буду тебя называть, потому что между нами всё кончено.
Мишуков поплёлся с унылым видом в свою сверкающую мишурой комнату. Припомнив слова Нинель насчёт петли, он соорудил её из подручных средств и повесился, болтаясь в петле, прикреплённой к люстре, как неприкаянный.