Закон, что человек придумал сам Венец творенья

Впервые решил попробовать вольный
стиль написания стихотворения. Надеюсь
на вашу поддержку! Спасибо.
///

Стихотворение о ничтожестве человечества
перед судьбой.


Глава первая. Пыль
 
Слепая мгла глядит во тьму,
Где город тонет в искрах фонарей.
Мы — пыль на борту, и никому
Не слышен крик погибших кораблей.
 
Никто не ждёт, никто не позовёт,
Мы сами выдумали смысл и цель,
Чтобы перетерпеть холодный год,
Чтобы не тронуться в пустую колыбель.
 
Любовь — лишь химия в крови,
Отточенная эволюцией цепь.
Ты думаешь, что выбрал — но лови:
Тебя ведут инстинкты, как овец.
 
Отец, сестра, случайный человек —
Всё та же плоть, всё тот же тёплый ток.
Мы прячем это в шёпот и в навек,
Но под покровом — голый, жадный скот.
 
Мы жрём друг друга — медленно, всерьёз,
Кто ложкой, кто словами, кто войной.
И называем это «быть с тобой»,
И ставим свечи в храме под откос.
 
Религия, мораль, закон, семья —
Придумали, чтоб как-то не сожрать.
Но голод никуда не делся, я
Всё вижу: ты готова начинать.
 
Смотри: галактик больше, чем песка,
Никто не ведёт счёт твоим слезам.
Ты можешь быть святой или мразью —
Земля сотрётся, и не будет «за».
 
Я не боюсь признать, что я — никто,
Что все мои стихи — лишь шум пустой.
Что завтра, если рухнет всё, потом
Никто не вспомнит даже голос мой.
 
И всё же — вот парадокс, ей-богу:
Я знаю, что бессмысленно, и всё ж
Пишу, дышу, иду своей дорогой.
Не потому что важно. Просто всё ж.
 
Слепая бездна. Тишина.
Никто не ждёт. Никто не позовёт.
Но если смысла нет — тогда сполна
Живи, пока есть пульс. Пока живёт.
 
Глава вторая. Затворник
 
Слепая мгла ушла в окно,
И город глухо стынет за стеной.
Он выключил себя. Ему смешно
Смотреть, как мир торгует суетой.
 
Он понял то, что прочие не в силах:
Вся гонка — бег на месте в пустоте.
И вышел из неё. И стало тихо.
И тишина — честнее, чем «везде».
 
Он не святой, не гений, не пророк,
Он просто перестал играть в «как все».
Он видел пир — и есть не стал. И смог
Не врать себе в зеркальной полосе.
 
Он выбрал тьму, где некого спасать,
Где нет долгов, истерик и обид.
Где можно просто медленно сгорать,
Ни перед кем не опуская вид.
 
Он знает цену утру и заре,
Он знает цену слову и рублю.
И, зная всё, он запер дверь. В норе
Не больно. Только пусто. Но терплю.
 
Не он сломался — мир сломался в нём,
Когда сказал: «Ты должен, ты обязан».
Он отказался. Тихо. Не с огнём.
И этот отказ — тоже был экзамен.
 
Он не безумен. Он — наоборот:
Слишком отчётливо увидел суть.
Что человек — не венец, а отход,
Который сам себе придумал путь.
 
И вот сидит. И дышит. И молчит.
И, может быть, счастливее, чем мы.
Никто не плачет, не кричит, не мстит.
Лишь он и стены. И конец зимы.
 
Но есть одна деталь, что прячет тьма:
Саморазрушенье — не покой.
Оно лишь маска. Под любой сурьмой
Всё тот же страх. И та же пустота.
 
Слепая мгла. Ночная тишь.
Он выключил себя. И мир не рухнул.
Он жив, пока не умер. Ты глядишь —
И, может быть, узнал в нём что-то. Угол.
 
Глава третья. Грань
 
На старый храм легла густая тень,
И свечи догорают в полутьме.
Закон, что человек придумал сам,
Стоит стеной — и рушится во тьме.
 
Он говорит: «Не тронь. Не смей. Не смей».
Он пишет на скрижалях и в груди.
Но стоит только отвернуться — тени
Уже ползут. И ты уже в пути.
 
Запрет на кровь, запрет на плоть родных,
Запрет на то, что мертвецу не впрок, —
Всё это не от богов, а от живых,
Чтобы живой остаться мог. И смог.
 
Мы сами вырыли под собой черту,
Чтоб не свалиться в собственный же скот.
И кто шагнёт — вернётся не в мечту,
А в то, что после — не имеет слов.
 
Он думал: «Я свободен, я — никто,
Мне можно всё, ведь смысла нет ни в чём».
И перешёл. И стало так светло —
На миг. А после — пепел и разлом.
 
И вот он здесь. И некому сказать.
И сам себе противен до костей.
Никто не осудил — но не убрать
Того, что он увидел в темноте.
 
Табу — не клетка. Это каркас,
Который держит купол над тобой.
Сними его — и небо рухнет в нас,
И каждый станет сам себе бедой.
 
Не потому, что кто-то свыше зрит,
А потому, что мы слабы и слепы.
И грань, которую нельзя открыть,
Есть милосердье. Простое. Без неба.
 
Ты можешь отрицать, ты можешь злиться,
Ты можешь звать свободой произвол.
Но есть черта, где человек кончается,
И начинается то, что нас смело.
 
Он одинок. Не потому, что брошен, —
А потому, что сам себя изгнал.
И мир идёт, и он — не больше ноши,
Которую никто не замечал.
 
В углу дрожит свеча. В окне — рассвет.
Закон, что человек придумал сам,
Стоит. И держит. Молча. По ночам.
И тот, кто понял это, — онемел.
 
Глава четвёртая. После
 
Густая мгла. Ни звука. Ни огня.
И тот, кто звал свободу, — замолчал.
Он шёл один. Он думал: «Всё — пустая болтовня».
И вот финал. И некому кричать.
 
Никто не вопит. Вопль — для живых,
Чтоб кто-то услыхал и подошёл.
А здесь — лишь тишина. И в ней — ни стих,
Ни зов, ни имя. Только стол и пол.
 
Он думал: смерть — избавленье от цепей.
Он думал: тьма — честнее, чем игра.
И вот она. И нет в ней ни вестей,
Ни смысла, ни прощенья, ни добра.
 
Она не злая. Просто — пустота.
Ни рая, ни суда, ни голосов.
Лишь то, что было, — стёртое с листа.
И нет ни благодарностей, ни снов.
 
А те, кто жил, — они не закричат.
Они пойдут. Забудут. Будут есть.
И это не жестокость — это факт:
У смерти нет ни памяти, ни мести.
 
И вот вопрос, который я оставлю:
Ты шёл к свободе — и пришёл к ничто.
Так, может, тот, кто жил в нелепой яви,
Не так уж слеп, раз выбрал жить ещё?
 
Кричат не мёртвые. Кричат живые,
Когда им больно, страшно и темно.
И это — не позор. Это — живые.
А тишина — она уже не про него.
 
Густая мгла. Ни звука. Ни огня.
Никто не вопит. Некому кричать.
И только утро, медленно звеня,
Напомнит: кто-то должен продолжать.
 
Глава пятая. Клетка
 
Есть те, кто скажет: «Войны — это честь,
Мы защищаем дом, семью, границы».
Но у войны одна лишь правда есть:
Убитый — мёртв. И не воскреснет. Снится
 
Он только тем, кто ждал его домой.
А кто послал — тот сыт, и тот в тепле.
И нет ни славы, ни вины, ни «свой» —
Есть только ямы, списки и земля.
 
Война — не подвиг. Это ремесло
Тех, кто решил, что чья-то жизнь — цена
За трон, за нефть, за глупое число,
За то, чтоб их не тронула война.
 
И знамя, и присяга, и «вперёд» —
Всё это пыль. А правда — в том, что мать
Не перестанет ждать, и не придёт
Никто. И некому её обнять.
 
А жизнь — не дар, не чудо, не родник.
Она — ошейник. Срок. Привычка дышать.
Ты не просил. Ты просто был в момент,
Когда решили: «Будешь тут лежать».
 
Работа, долг, болезни, нищета,
Закон, что гнёт, и совесть, что грызёт,
И страх, что завтра рухнет всё, и та
Жизнь, что не жизнь, а медленный восход.
 
Свобода — ложь. Есть выбор из оков:
Одни — в тюрьме, другие — на войне,
Третьи — в поту, четвёртые — в долгах,
И все — в одной и той же западне.
 
Родился — вписан. Умер — вычеркнут.
И между этими — всего лишь боль,
И пара радостей, которых не вернуть,
И та надежда, что зовётся «вновь».
 
Но вот что странно: зная это всё,
Я не спешу захлопнуть эту клетку.
Быть может, потому что за спиной
Есть тот, кто тихо ждёт в ночи ответа.
 
Не потому, что жизнь — подарок свыше.
Не потому, что смерть — страшней, чем жить.
А потому, что тот, кто рядом дышит,
Ещё не всё успел договорить.
 
Война — преступление. Здесь нет «но».
Жизнь — клетка. Здесь нет лжи и нет венца.
И тот, кто понял это, — всё равно
Живёт. Не ради смысла. До конца.

Эпилог
 
Пять глав. Пять комнат. Пять глухих дверей.
Я обошёл их все — и не нашёл
Ни выхода, ни истины, ни дней,
Которых сам себе не приобрёл.
 
Я был в пыли — и понял, что я пыль.
Я был в норе — и понял, что не скроюсь.
Я трогал грань — и понял, что за ней
Не свет, а то, что делает нас совестью.
 
Я заглянул в лицо пустой тиши,
Которая приходит вместо крика.
И понял: смерть — не дверь и не мечты.
Она — ничто. И это тоже выход.
 
Я видел клетку. Долго в ней сидел.
Считал прутья. Давал им имена.
И понял: клетка — это не предел.
Предел — когда не чувствуешь прута.
 
И вот стою. Ни гордый, ни смиренный.
Ни верующий. И не атеист.
Я просто тот, кто видел смысл тленным —
И всё-таки не выбросил свой лист.
 
Не потому, что я нашёл ответы.
Не потому, что стало вдруг светло.
А потому, что утро. Пыль. Рассветы.
И кто-то должен ставить на своё.
 
Война — преступление. Любовь — химизм.
Жизнь — клетка. Смерть — ничто. Табу — стена.
Всё это правда. И над этой правдой
Есть только ты. И твоего окна
 
Холодный свет. И чашка на столе.
И голос, что зовёт тебя по имени.
И этого достаточно вполне,
Чтобы не прекратить. И быть не с теми,
 
Кто сдался. Просто быть. Наперекор
Всей логике. Всей правде. Всем законам,
Что человек придумал сам. И с ним
Остаться — человеком. Не обломком.